Повернув за угол на своем маленьком белом «Субару», я выехал на одну из тех узких улочек, что ведут к главному шоссе, а оно служит выездом из города Рамалла на Западном берегу. Слегка нажимая на тормоз, я медленно подъехал к одному из бесчисленных контрольно-пропускных пунктов, которыми усеяны дороги, ведущие в Иерусалим и из него.
– Заглушить двигатель! Остановить машину! – выкрикнул кто-то на ломаном арабском.
Внезапно из кустов выскочили шестеро израильских солдат, перекрыв проезд. Каждый держал в руках автомат, и каждый целился мне в голову.
К горлу подступила паника. Я остановил машину, заглушил двигатель и бросил ключи в открытое окно.
– Выходи! Выходи!
Не теряя времени, один из солдат рывком распахнул дверь и швырнул меня на пыльную землю. Я едва успел прикрыть голову, прежде чем меня начали бить. Даже если мне удавалось защитить лицо, тяжелые солдатские ботинки мгновенно находили другие цели: ребра, почки, спину, шею, затылок.
Одним рывком двое солдат подняли меня на ноги и потащили к контрольно-пропускному пункту, где за бетонным заграждением заставили встать на колени. Мне завели руки за спину и слишком туго стянули их пластиковой стяжкой с острыми краями. Мне завязали глаза и запихнули в джип, бросив прямо на пол возле заднего сиденья. Как только я задавался вопросом, куда меня везут и как долго там продержат, внутри начинал клокотать страх вперемешку с гневом. Мне едва исполнилось восемнадцать, и до выпускных школьных экзаменов оставалось всего несколько недель. Что теперь со мной будет?
После довольно непродолжительной поездки джип замедлил ход и остановился. Один из солдат вытащил меня наружу и сдернул повязку с глаз. Щурясь на ярком солнечном свете, я понял, что мы приехали на военную базу «Офер». Израильская база «Офер» была одним из крупнейших и наиболее защищенных военных объектов на Западном берегу.
Направившись к главному зданию, мы прошли мимо нескольких танков, накрытых брезентовыми полотнищами. Эти исполинские чудовища всегда притягивали мое внимание, когда я видел их. Накрытые брезентом, они были похожи на огромные высокие скалы.
На входе в здание нас встретил врач, который быстро осмотрел меня, видимо желая убедиться, что я буду в состоянии выдержать допрос. Наверное, он счел, что со мной все в порядке, поскольку через несколько минут мне вновь надели наручники и повязку на глаза, после чего затолкали обратно в джип.
Как только я попытался изогнуться так, чтобы тело поместилось в небольшом пространстве, обычно предназначенном для человеческих ног, один из здоровенных солдат придавил ботинком мне бедро и прижал дуло штурмовой винтовки М16 к моей груди. Я чуть не задохнулся от горячей вони бензиновых паров, скопившихся у пола машины. Всякий раз, когда я пытался пошевелиться, солдат еще сильнее вжимал в меня ствол винтовки.
Внезапная жгучая боль пронзила тело, заставив пальцы ног сжаться. В черепе будто взорвалась ракета. Сильный удар прилетел со стороны переднего сиденья, и я понял, что кто-то из солдат, должно быть, ударил меня прикладом винтовки по голове. Но прежде чем я успел прийти в себя, он ударил меня снова, в этот раз сильнее, – и почти попал в глаз. Я попытался отодвинуться, однако солдат, пользовавшийся моим телом как скамеечкой для ног, дернул меня обратно.
– Не шевелись, или я тебя застрелю! – крикнул он.
Но я был не в силах не реагировать на удары. Каждый раз, когда его товарищ бил меня, я невольно отшатывался.
Глаз под грубой повязкой начал опухать, лицо онемело. Я перестал ощущать ноги и с трудом дышал. Никогда прежде мне не доводилось испытывать такую боль. Но куда сильнее, чем физическая боль, меня мучил страх оказаться во власти чего-то абсолютно безжалостного, разнузданного и бесчеловечного. Ум заходил за разум, пока я силился понять мотивы моих мучителей. Я знал, что значит сражаться и убивать из ненависти, ярости, мести или даже по объективной необходимости. Но что лично я сделал этим солдатам? Я не сопротивлялся. Я исполнил все, что было приказано. Я не представлял для них никакой угрозы. Я был скован наручниками, безоружен и ничего не видел из-под повязки на глазах. Кем же были эти люди, если они получали такое удовольствие, причиняя мне боль? Даже самое примитивное животное убивает по какой-то причине, а не просто из интереса.
Я думал, что почувствует мать, когда узнает, что меня арестовали. Поскольку отец уже сидел в израильской тюрьме, я стал старшим мужчиной в семье. Продержат ли меня в тюрьме месяцы и годы, как его? Если да, то как будет справляться без меня мать? Я начал понимать, что чувствовал отец – беспокоясь о семье и огорчаясь от осознания того, что и мы беспокоимся о нем. Как только я представил себе лицо матери, на мои глаза невольно навернулись слезы.
Еще я задавался вопросом, не пропадут ли все мои школьные годы? Если меня действительно заключат в израильскую тюрьму, я пропущу выпускные экзамены. Поток вопросов и криков проносился в моей голове, несмотря на продолжающиеся удары: «Почему вы поступаете со мной вот так? Что я вам сделал? Я не террорист! Я всего лишь подросток. Зачем вы меня избиваете?»
Я почти уверен, что несколько раз терял сознание, но всякий раз, когда приходил в себя, вновь ощущал удары. И уклониться от них не было возможности.
Единственное, что я мог, – это кричать. Я почувствовал подступающую к горлу желчь, тело скрутил спазм, и меня вырвало прямо на себя. Я ощутил глубокую тоску, прежде чем окончательно впасть в беспамятство. Неужели это конец?
Неужели я умру, так и не начав по-настоящему жить?
Меня зовут Мусаб Хасан Юсеф.
Я старший сын шейха Хасана Юсефа, одного из семи основателей организации ХАМАС. Я родился в городе Рамалла на Западном берегу и принадлежу к одной из самых религиозных исламских семей на Ближнем Востоке.
Моя история начинается с моего деда, шейха Юсефа Дауда, служившего духовным лидером, сиречь имамом, в деревне Аль-Джания, что расположена в той части Израиля, которую Библия знает как Иудею и Самарию. Я обожал дедушку. Его мягкая белая борода щекотала мне щеку, когда он обнимал меня, и в те времена я мог часами сидеть и слушать звук его сладкого голоса, повторяющего азан – мусульманский призыв к молитве. Возможностей для этого было предостаточно, поскольку мусульман призывают к молитве по пять раз на дню. Хорошо возвещать азан и читать Коран – дело сложное, но, когда за него принимался мой дед, звук его голоса становился волшебным.
Помню, в детстве некоторые муэдзины так сильно надоедали мне, что хотелось заткнуть уши тряпками. Но дедушка был страстен от природы и, если уж начинал петь, глубоко погружал слушателей в смысл азана. Он сам верил каждому произносимому им слову.
В те дни, когда Аль-Джания находилась под властью Иордании и израильской оккупацией, в ней проживало около четырехсот человек. Однако жители этой мелкой деревушки мало интересовались политикой. Раскинувшаяся на пологих холмах в нескольких милях к северо-западу от Рамаллы, Аль-Джания была довольно мирным и красивым поселением. Закаты окрашивали стены домов в розовые и фиолетовые оттенки. Воздух был чист и прозрачен, и с вершин холмов открывался вид вплоть до Средиземного моря.
Каждый день примерно в четыре часа утра дедушка направлялся в мечеть. Закончив утреннюю молитву, он выводил в поля своего маленького ослика и обрабатывал там землю, ухаживал за оливковыми деревьями, утолял жажду свежей водой из стекавшего с гор ручья. О загрязнении окружающей среды тогда не могло идти и речи, поскольку в Аль-Джании лишь у одного человека имелась машина.
Даже будучи дома, дедушка постоянно принимал посетителей. Для жителей деревни он был больше чем имамом – для них он был всем. Он читал молитвы над каждым новорожденным и шептал азан в детские уши. Когда кто-нибудь умирал, дедушка омывал и умащивал тело, прежде чем завернуть его в похоронный саван. Он венчал, и он же хоронил.
Мой отец Хасан был его любимым сыном. Даже будучи совсем маленьким, раньше, чем это становится обязательным, отец регулярно ходил с дедушкой в мечеть. Никто из его братьев не проявлял такого интереса к исламу, как он.
Рядом с отцом Хасан научился распевать азан. И как у его отца, у него обнаружились голос и страсть, на которые откликались люди. Дедушка очень им гордился. Когда отцу исполнилось двенадцать лет, дедушка сказал: «Хасан, ты показал, что очень интересуешься Богом и исламом. Поэтому я хочу отправить тебя в Иерусалим изучать шариат». Шариат – это исламский религиозный закон, определяющий повседневную жизнь – от семейных отношений и гигиены до политики и экономики.
Хасан ничего не знал ни о политике, ни об экономике и даже не интересовался ни тем ни другим. Ему просто хотелось быть похожим на отца. Он хотел читать и распевать Коран и служить людям. Он еще не знал, что его отец был кем-то бо́льшим, чем просто имамом в маленькой деревушке, пользующимся доверием ее жителей.
Поскольку ценности и традиции всегда значили для арабов больше, чем конституции и суды, такие люди, как мой дед, часто приобретали высочайший авторитет. А в тех районах, где светская власть была слаба или коррумпирована, слово религиозного лидера становилось законом.
Отца послали в Иерусалим не просто для того, чтобы он получил там религиозное образование. Дедушка подготавливал его к правлению. Итак, несколько следующих лет отец жил и учился в Старом городе Иерусалима рядом с Куполом Скалы – культовым златоглавым сооружением, которое визуально определяет облик Иерусалима в глазах большинства людей во всем мире. В восемнадцать лет он окончил учебу и переехал в Рамаллу, где его тут же взяли имамом в мечеть Старого города. Преисполненный страстью к служению как Аллаху, так и его народу, отец горел желанием начать работу в местной общине точно так же, как его отец трудился в Аль-Джании.
Однако Рамалла – далеко не Аль-Джания. Город оказался шумным, не похожим на маленькую сонную деревушку, в которой прошло детство Хасана. Когда отец впервые вошел в мечеть, он с удивлением обнаружил там всего пятерых стариков. Все остальные жители города, казалось, только и делали, что проводили время в кофейнях и порнокинотеатрах, напивались и играли в азартные игры. Даже человек, распевавший азан в соседней мечети, делал это через микрофон, подключенный к аудиоколонке на минарете, чтобы соблюдать традицию, не прерывая игру в карты.
Отца это ужасно огорчало. Он не понимал, сможет ли когда-либо достучаться до сердец этих людей. Даже пятеро стариков, пришедших в его мечеть, признались, что явились сюда лишь потому, что думали о скорой смерти и хотели попасть на небеса, но они хотя бы были готовы слушать имама. Так что отец стал просто работать с тем, что было. Он руководил этими стариками в молитве и учил их Корану. Очень скоро они полюбили его так, будто увидели в нем ангела, посланного с небес.
За пределами мечети все было иначе. Многих задевала любовь моего отца к богу Корана, поскольку лишь подчеркивала их собственное легкомысленное отношение к вере.
– Кто этот ребенок, читающий азан? – насмехались они, указывая на детское лицо отца. – Ему здесь не место. От него одни проблемы.
– Почему этот паренек ставит нас в неловкое положение? В мечеть ходят одни старики.
– Я бы лучше стал собакой, чем таким, как ты! – однажды выкрикнули Хасану в лицо.
Отец спокойно переносил травлю, никогда не кричал в ответ и даже не защищался. Однако его любовь и сострадание к людям не позволяли ему сдаваться. Он продолжал выполнять ту работу, к которой чувствовал призвание: он убеждал людей вернуться к исламу и Аллаху.
Он поделился своими переживаниями с моим дедушкой, и тот быстро понял, что Хасан обладает еще бо́льшим рвением и потенциалом, чем казалось изначально. Дедушка отправил его в Иорданию для углубленного изучения ислама. И, как вы вскоре убедитесь, люди, с которыми он познакомился там, в конечном счете изменили ход истории моей семьи и даже повлияли на историю конфликта на Ближнем Востоке. Но прежде чем продолжить, я должен сделать короткую паузу и разъяснить вам несколько важных моментов исламской истории, которые помогут понять, почему бесчисленные дипломатические решения неизменно проваливаются и не могут дать никакой надежды на заключение мира.
В период с 1517 по 1923 год ислам, олицетворяемый Османским халифатом, распространился из турецкого ядра на три континента. Однако после нескольких столетий огромной экономической и политической мощи сверхцентрализованную Османскую империю стала разъедать коррупция, что привело к ее упадку.
При турках жители мусульманских деревень по всему Ближнему Востоку притеснялись и облагались непомерными налогами. Просто Стамбул был слишком далеко, чтобы халиф имел возможность защищать верующих от злоупотреблений со стороны военных и местных чиновников.
К XX веку многие мусульмане стали склоняться к другому образу жизни. Некоторые переняли атеизм от недавно появившихся коммунистов. Другие принялись топить свои проблемы в алкоголе, азартных играх, порнографии и других пороках, которые в основном привносили сюда люди с Запада, – их в этот регион привлекали богатые полезные ископаемые и развивающаяся индустриализация.
В египетском Каире набожный молодой учитель начальных классов по имени Хасан аль-Банна оплакивал своих бедных, безработных, отрекшихся от веры соотечественников. Однако он обвинял Запад, а не турок, считая, что единственная надежда для его народа, особенно для молодежи, – это возвращение к чистоте и простоте ислама.
Он ходил по кофейням, взбирался на столы и стулья и читал проповеди. Пьяницы смеялись над ним. Религиозные деятели критиковали. Но большинство простых людей полюбили его, поскольку он давал им надежду.
В марте 1928 года Хасан аль-Банна основал общество, известное как «Братья-мусульмане»[3]. Целью новой организации была перестройка общественной жизни в соответствии с исламскими догмами. В течение следующего десятилетия ячейки «Братьев-мусульман» появились в каждой провинции Египта. Родной брат аль-Банны в 1935 году основал филиал Общества на палестинских территориях. И уже через двадцать лет в одном только Египте Братство насчитывало около полумиллиона человек.
«Братья-мусульмане» пополняли свои ряды в основном выходцами из беднейших и наименее влиятельных классов, но эти люди были беззаветно преданы общему делу. Они жертвовали последним, помогая собратьям-мусульманам, как того требует Коран.
Многие западные люди, которые считают всех мусульман террористами, не знают о стороне ислама, которая отражает любовь и милосердие. Ислам призывает заботиться о бедных, вдовах и сиротах. Он способствует образованию и социальному благополучию. Он объединяет и укрепляет. Именно эта сторона ислама мотивировала первых лидеров «Братьев-мусульман». Конечно, есть и иная сторона – та, что призывает всех мусульман к джихаду, к борьбе и конфликту со всем миром, пока не установится глобальный халифат во главе с праведником, который станет править и говорить от имени Аллаха. Это важно понимать и помнить. Однако вернемся к нашему уроку истории…
В 1948 году «Братья-мусульмане» предприняли попытку государственного переворота в Египте, обвинив правительство в растущем секуляризме[4] страны. Однако восстание закончилось прежде, чем успело как следует разгореться, поскольку в тот момент закончился Британский мандат и Израиль провозгласил себя независимым еврейским государством.
Мусульмане по всему Ближнему Востоку пришли в возмущение. Коран гласит, что, когда враг вторгается в любую мусульманскую страну, все мусульмане должны сражаться плечом к плечу, защищая свою землю. С точки зрения арабского мира иностранцы вторглись и оккупировали Палестину, где находится мечеть Аль-Акса, третья по значимости исламская святыня после Мекки и Медины. Мечеть была возведена на том месте, откуда, как считают верующие, Мухаммед вознесся с ангелом Джабраилом[5] на небеса, чтобы поговорить с Авраамом, Моисеем и Иисусом.
Египет, Ливан, Сирия, Иордания и Ирак немедленно вторглись в новое еврейское государство. Среди десяти тысяч египетских военных оказались и тысячи добровольцев из числа «Братьев-мусульман». Однако арабская коалиция была в меньшинстве и хуже вооружена. Менее чем через год арабские войска были отброшены.
В ходе войны более семисот тысяч палестинских арабов бежали или были изгнаны из своих домов на территориях, которые теперь принадлежали Государству Израиль.
Хотя Организация Объединенных Наций (ООН) и приняла Резолюцию № 194, в которой, помимо прочего, говорилось, что «беженцам, желающим вернуться в свои дома и жить в мире с соседями, должна быть предоставлена такая возможность» и что «за имущество тех, кто решил не возвращаться, должна быть выплачена компенсация», она так и не была исполнена. Десятки тысяч палестинцев, бежавших из Израиля во время арабо-израильской войны, до сих пор не вернули свои дома и землю. Многие из этих людей и их потомков по сей день живут в убогих лагерях для беженцев, находящихся в ведении ООН.
Как только с войны вернулись вооружившиеся «Братья-мусульмане», государственный переворот, ранее приостановленный, возобновился с новой силой. Однако планы свержения не удалось сохранить в тайне, и в результате египетское правительство запретило Братство, конфисковало его активы и отправило в тюрьму многих его членов. Несколько недель спустя те, кому удалось избежать ареста, убили премьер-министра Египта.
Хасан аль-Банна, в свою очередь, был застрелен 12 февраля 1949 года, предположительно правительственной секретной службой. Однако Братство не было разгромлено. Всего за двадцать лет Хасан аль-Банна вывел ислам из состояния апатии и устроил революцию руками вооруженных бойцов. В течение следующих нескольких лет организация продолжала увеличивать численность и свое влияние не только в Египте, но и в близлежащих Сирии и Иордании.
К середине 1970-х годов, когда в Иорданию для продолжения учебы прибыл мой отец, «Братья-мусульмане» уже зарекомендовали себя там с хорошей стороны и пользовались любовью народа. Члены организации занимались тем же самым, что грело сердце отца: они поощряли возрождение веры среди тех, кто отклонился от исламского образа жизни, врачевали раны и пытались спасти людей от разлагающего иностранного влияния. Отец верил, что эти люди были реформаторами ислама, подобно тому как Мартин Лютер[6] и Уильям Тиндейл[7] стали реформаторами христианства. Они хотели лишь спасать людей и улучшать их жизнь, а не убивать и разрушать. И когда отец встретился с некоторыми из ранних лидеров Братства, он сказал: «Да, это именно то, что я искал».
То, что отец увидел в те далекие дни, было стороной ислама, которая отражает любовь и милосердие. Но чего он не видел, чего, возможно, даже не позволял себе увидеть, так это иную его сторону.
О проекте
О подписке
Другие проекты