ГЛАВА 4. «Костров»

Участок — двухэтажный, кирпичный, когда-то жёлтый. Теперь бурый. Козырёк провис. Дверь стеклянная, одно стекло треснуло, заклеено скотчем.

Внутри — коридор, линолеум, запах хлорки и табака. Дежурный за столом не поднял глаз.

Он прошёл мимо. Лестница. Второй этаж. Кабинет Сытина — третий направо. Дверь открыта.

Сытин сидел за столом. Лицо знакомое. Пятьдесят восемь, может, шестьдесят. Короткая стрижка, седая. Кожа обветренная, в морщинах, но не дряблая. Шея толстая, красная. Руки крупные, с суставами, разбитыми от работы. Китель расстёгнут, воротник рубашки расстёгнут, галстук на спинке стула.

Он поднял глаза. Увидел. Встал. Не быстро — тяжело, упираясь ладонями в стол. Обошёл стол, протянул руку.

— Лёша.

Рука сухая, жёсткая. Пожатие крепкое. Он пожал. Сытин не отпускал сразу — держал, смотрел. Глаза серые, усталые, но живые. Не как у дежурного внизу. Эти работали.

— Садись.

Он сел. Стул деревянный, без обивки. Сытин вернулся за стол. Выдвинул ящик, достал пачку «Явы». Положил на стол — между ними. Не закурил. Положил.

— Ты похудел.

Он кивнул. Не ответил.

Сытин смотрел. Потом отвернулся — к окну. За окном — автостоянка, забор с трещиной, остовы цехов. Серый снег на асфальте.

— Ты по делу?

— По делу.

— Которое?

— Заводская. Девушка.

Сытин не удивился. Кивнул. Достал из ящика папку — тонкую, серую, без надписи. Положил на стол. Не придвинул — положил.

— Костров ведёт. Знаешь?

— Знаю.

— Не знаю, могу ли давать. Формально — нет.

Он молчал. Сытин тоже. Пять секунд. Десять. Сытин придвинул папку. Ладонь на обложке, потом убрал.

— Читай. Здесь не всё. Основное у Кострова.

Он открыл. Первая страница — постановление о возбуждении. Дата, номер, подпись. Костров С. В., следователь. Почерк мелкий, ровный, буквы узкие. Аккуратный. Без помарок.

Вторая — рапорт. Дежурный вызов, адрес, время. Тело обнаружено соседкой. Соседка — Кулагина Н. А., квартира напротив. Зашла — дверь была не заперта. Нашла в комнате. Вызвала полицию.

Третья — протокол осмотра. Он читал. Тело на полу, у кровати. Причина смерти — механическая асфиксия. Следы на шее — пальцевые, без орудия. Борьбы нет. Травмы посмертные — затылок, от падения. Время смерти — ориентировочно, между двадцатью двумя и двумя часами. Эксперт — Дроздова. Знал. Хорошая. Тщательная.

Дальше — показания соседки. Короткие, отрывочные. Не видела, не слышала. Дверь была закрыта — потом открыта. С утра слышала шаги наверху, потом тихо. Потом — тишина.

Показания соседей — три. Первый этаж, пятый, второй. Никто не видел. Никто не слышал. Дом панельный, стены тонкие, но ночью — никого.

Он листал. Сытин сидел, не мешал. Курил — у окна, в форточку. Дым уходил наружу, в снег, в серое.

На стене — фотография. Под стеклом, в рамке, на одном гвозде. Группа — человек десять, в форме. В центре — пожилой мужчина, без кепки, с усами. Слева от него — он. Воронцов. Десять лет назад. Лицо моложе, кожа плотнее, глаза — те же. Погоны майорские. Рукопожатие — пожилой держит его руку, протягивает грамоту. Он улыбается. Не широко. Полуулыбка. Но улыбается.

Он не посмотрел на фотографию. Папка лежала на столе, он читал. Сытин курил у окна.

— Лёша.

Он поднял глаза. Сытин стоял у окна, спиной к свету. Лицо — тень.

— Я помню, как ты работал. Лучший. Мягче всех. Чище всех. Я видел, как ты брал людей. Не руками — словом. Они сами приходили. Сами говорили. Ты не давил — ты вёл.

Он молчал.

— Костров — не такой.

Сытин вернулся к столу. Сел. Руки на столе, ладони вниз. Пальцы широкие, с белыми ногтями, коротко стриженными.

— Давит не как мы. Мы давили руками. Он давит головой. Умнее. Но холоднее.

Сытин помолчал. Потёр переносицу — двумя пальцами, медленно. Глаза прикрыл.

— Я его боюсь, Лёша.

Не добавил. Не объяснил. Сказал — и всё.

Он смотрел на Сытина. Сытин не смотрел на него — на стол, на свои руки. Пальцы сцеплены. Костяшки белые. Потом разомкнул. Положил ладони плоско. Стол.

Он кивнул. Вернулся к папке.

Дверь открылась. Без стука.

Человек в дверях — худой. Невысокий, но прямой, как натянутая струна. Короткая стрижка — почти под ноль, ёжик тёмный. Лицо узкое, скулы, подбородок острый. Глаза быстрые. Не бегали — скользили. Дверь, стол, Сытин, он. За секунду — всё.

Одежда простая. Рубашка белая, без галстука. Брюки тёмные. Ботинки чёрные, без каблука. Ничего на руках. Ни кольца, ни часов. Ни цепочки. Ничего, что говорило бы «посмотрите на меня». Он не хотел, чтобы смотрели.

Двадцать восемь. Может, тридцать. Но двадцать восемь.

Он стоял в дверях и смотрел на папку. Потом на него.

— Вы Воронцов? — спросил он. Голос ровный. Не громкий. Не тихий. Точно.

— Был.

— Был, — повторил Костров. Не усмехнулся. Не кивнул. Просто — повторил.

Вошёл. Закрыл дверь. Сел — не спросив. На стул у стены, напротив. Ноги скрестил. Руки на коленях. Сидел прямо, без напряжения. Как сидят люди, которым некуда торопиться.

— Я знаю, кто вы.

Он молчал.

— Сытин дал материалы? — Костров не смотрел на Сытина. Смотрел на него. — Ничего. Пусть. Вы всё равно найдёте меньше, чем я.

Сытин у окна не шевелился. Курил. Не вмешивался.

— Вы работаете по старой схеме, — сказал Костров. — Ноги, опрос, обход. Ходите, стучите, спрашиваете. Я работаю по новой. Данные, связи, мотив.

Голос без вызова. Без презрения. Констатация. Как прогноз погоды: сегодня снег, завтра снег, послезавтра снег.

— А мотив зачем? — спросил он.

Костров чуть наклонил голову. Не удивлённо — с интересом. Как от спортивного интереса.

— Мотив — основание. Без мотива нет преступления. Есть событие.

— Найдёте мотив — подгоните под него факт.

— Это обвинение, — сказал Костров. — Не вопрос. Вы так работали? Сначала факт, потом мотив?

— Сначала факт. Потом мотив. Если есть.

— Фактов нет, — сказал Костров. Ровно. Без раздражения. — Есть показания. А показания дают люди. Люди врут. Мотив не врёт.

Тишина. Сытин курил. Пепел в форточку. Снег за окном серый, мелкий, косой.

«Я работаю по новой». Он слышал. Не слова — интонацию. Не громкость — уверенность. Не напор — спокойствие. Тихое, ровное: «я лучше». Не сказал — прозвучало.

Он знал эту интонацию. Двадцать лет назад — та же. Тихо, ровно, без вызова. «Я лучше». Он так говорил. Не кричал — кто кричит, тот не уверен. Он был уверен.

Костров встал. Не резко — поднялся, как поднялся. Поправил рубашку — машинально, рукой, без зеркала. Посмотрел на Сытина.

— Виктор Палыч, допрос Кулагиной в три. Не забудьте.

Сытин кивнул. Костров вышел. Дверь закрылась — тихо, без щелчка. Просто закрылась.

Он сидел. Папка на столе, открытая. Страница — протокол осмотра, синяки на шее, время смерти, эксперт Дроздова. Он не читал. Смотрел на буквы, не видя.

Сытин вернулся к столу. Сел. Не курил — докурил, затушил в жестянке из-под гвоздей. Банка на подоконнике, полная окурков.

— Ну? — спросил Сытин.

Он закрыл папку. Положил руку на обложку. Серая, без надписи.

— Умный, — сказал он.

— Умный, — согласился Сытин.

— Но молодой.

Сытин не ответил. Ждал. Он знал — Сытин ждал. Двадцать лет ждал — после слов, после пауз, после мыслей. Терпеливый. Оттого и работал с ним — не перебивал.

Молодой. Не понимает, что мотив — это тоже человек. Человек придумывает мотив, чтобы объяснить поступок. А поступок часто без мотива. Просто потому что устал. Или испугался. Или не смог не сделать.

Он встал. Папку не взял. Сытин уберёт. Или нет — это его риск. Его старая дружба, его стол, его окно на остовы цехов.

— Спасибо, Виктор Палыч.

— Лёша.

Он остановился у двери. Не обернулся.

— Что?

— Будь осторожен. Он читал твои старые дела.

Пауза. Три секунды. Он стоял спиной.

— Какие дела?

— Не знаю. Он пришёл уже с этим. Спрашивал про тебя, про твои методы. Я думал — ему для работы.

— Кто дал?

— Не знаю, Лёша.

Он кивнул. Запомнил. Вышел.

Крыльцо. Две ступени вниз. Асфальт. Снег с копотью — серый, мокрый, тяжёлый. Крупинки падали на лицо, прилипали. Он не вытирал.

Достал сигареты. Зажигалка — щелчок, пламя. Затяжка. Горло привычно сжалось. Выдохнул. Дым в снег, в серое, в копоть.

Стоял. Руки в карманах. Куртка тёмная, капюшон наброшен. Снег ложился на плечи, на голову, на рукава. Копоть въедалась в ткань — мелкая, чёрная, невидимая. Он не стряхивал.

Забор с трещиной — через дорогу, за автостоянкой. Бетон серый, с пятнами. Трещина сверху вниз, ровная, как шрам. За забором — остовы цехов. Рёбра из ржавого металла. Перекрытия без крыши. Труба без дыма. Снег на ржавчине серый.

Он стоял и смотрел на забор. Сигарета тлела. Кончик красный, потом серый. Пепел падал на ботинок, на асфальт. Он не стряхивал.

Достал телефон. Набрал — не думая, пальцы помнили. Мать. Котова. Номер из входящего, со вчерашнего. Гудок. Два. Три.

— Да?

— Заводская, квартира три. Дверь не заперта. Соседка напротив — Кулагина. Она нашла тело. Я схожу к ней.

— Когда?

— Завтра.

Пауза. Дыхание в трубке ровное. Потом щелчок. Она повесила.

Он убрал телефон. Затянулся. Сигарета до фильтра, горячо. Выбросил. Окурок упал в лужу у ступенек — шипение, пар. Тишина.

Спустился с крыльца. Повернул направо — мимо автостоянки, мимо забора с трещиной, мимо остовов. Ноги по асфальту, по снегу, по лужам. Шаги ровные, не быстрые. Тело знало дорогу.

Руки в карманах. Пальцы правой сжаты. Левой разжаты, болтались. Он не заметил. Шёл.

Снег ложился на плечи. Копоть въедалась в ткань. Он не стряхивал.