Глава 3: Семя

Тьма. Она сгущается вокруг меня, становится плотной, почти осязаемой. Я не могу пошевелиться, не могу открыть глаза, но я знаю — я здесь. Снова.

Голос Эмили прорывается сквозь вату в ушах, далекий и искаженный.

— Джон!

Потом — другой голос. Моники.

— Моника!

А потом я падаю. Вниз. В темноту, которая раскрывается подо мной, как бездонный колодец.

Я открываю глаза.

Вокруг — пустота. Ни стен, ни пола, ни потолка. Только я и... Оно.

Существо стоит напротив. Я не вижу его четко — оно меняется, перетекает, пульсирует, но я знаю, что оно смотрит на меня. И в этом взгляде — древность, которую невозможно измерить человеческими мерками.

— Что ты такое? — спрашиваю я, и голос мой звучит глухо, будто из-под воды.

Оно молчит. Тьма вокруг колышется.

— Ты собираешься убить меня?

Голос приходит из ниоткуда. Гулкий, низкий, он вибрирует в костях, в зубах, в самом основании черепа.

— Смерть твоя не послужит мне...

Я сжимаю кулаки, пытаясь унять дрожь.

— Ибо я — твой хозяин, а ты — мой...

Оно делает шаг вперед — или мне только кажется. Расстояние между нами сжимается, и я чувствую его присутствие каждой клеткой.

— Твоя жизнь принадлежит... Гальдуру!

— Нет! — вырывается у меня, и голос срывается на крик.

— Этого не может быть! Это...

— ТИХО!

Слово врезается в сознание, и я чувствую, как воздух выбивают из легких. Я открываю рот, чтобы закричать, но не могу издать ни звука. Голосовые связки не слушаются. Язык прилипает к небу.

— Подчинись.

Я мотаю головой. Изо всех сил, отчаянно.

— Гордыня не найдет пристанища в моих покоях... — голос звучит спокойно, почти равнодушно.

— Судьба твоя предрешена... Высечена в камне костями твоих предков.

Оно приближается, и я чувствую, как воздух становится тяжелым, вязким.

— Но за послушание полагается награда...

Перед глазами начинают мелькать образы. Женщины. Моника, Эмили, Хлоя. Их тела, их губы, их глаза. Деньги. Власть. Наслаждение.

— Войны начинались и за меньшее, чем я тебе предлагаю...

Я закрываю глаза, но образы не исчезают. Они пульсируют под веками, вжигаются в сознание.

— А взамен твой хозяин требует... Послушания.

Тишина. Я слышу только свое дыхание и биение сердца.

— Пролай что-нибудь в ответ, собачка.

Давление в горле ослабевает, и я делаю судорожный вдох. Воздух обжигает легкие.

— Зачем... — выдыхаю я.

— Зачем я тебе нужен, если ты так могущественен?

Тьма вокруг нас пульсирует, и я чувствую, как существо сканирует меня, проникает в мысли.

— Не сомневайся в моей силе, человек.

— Твоя сила... — я сжимаю кулаки, и в голосе появляется вызов.

— Из-за тебя я испытываю к ним... Сексуальное влечение!

— Да... Должен питаться...

— Но почему? — я делаю шаг вперед, и темнота расступается.

— Ты заставил Эмили отправить мне свое сообщение... Как она отреагирует, когда снова увидит меня?

Существо молчит, и я продолжаю, чувствуя, как гнев поднимается во мне.

— Я сделал все эти вещи с Эмили... Она же моя сводная сестра. Как она отреагирует, когда я вернусь?

— Не беспокойся, — голос звучит равнодушно.

— Воспоминания не задержатся в ее голове.

Я замираю.

— Собирай энергию для своего хозяина...

— Что я должен делать?

Тьма сгущается, и я чувствую, как существо улыбается. У него нет рта, но я чувствую эту улыбку — холодную, древнюю, голодную.

— Похоть... Или смерть... Мне все равно.

Я отступаю на шаг.

— Выбирай сам.

— «Похоть или смерть»? — переспрашиваю я, и голос срывается.

— О чем ты говоришь? Что это значит?!

— Выбирай...

Я открываю рот, чтобы закричать, и в этот момент мир взрывается светом.

* * *

— Хлоя...? — голос мой звучит хрипло, и я с трудом разлепляю веки.

Белый потолок. Белые стены. Резкий запах антисептиков.

— Джон! — она сидит на стуле у кровати, и в ее глазах облегчение, смешанное с усталостью.

— Что... Что случилось? — я пытаюсь приподняться, но тело не слушается. Руки ватные, голова кружится.

— Ты потерял сознание, — говорит она, и голос ее звучит ровно, но я вижу, как дрожат ее пальцы.

Я оглядываюсь. Капельница, прикроватная тумбочка, монитор у изголовья.

— И ты привезла меня в больницу?

Она молчит несколько секунд.

— Ты был без сознания два дня.

— Два дня?! — я сажусь, и мир перед глазами плывет.

— Все очень волновались за тебя, — говорит она, и в ее голосе появляется что-то, чего я не слышал раньше.

— ...Даже ты?

Она отворачивается, и я вижу, как напряглись ее плечи.

— Я... Просто заткнись.

— А, — усмехаюсь я, хотя внутри все сжимается.

— Вот и ожидаемая мной забота.

Хлоя встает, и стул скрипит по линолеуму.

— Да, ты явно в порядке. Пусть мама с тобой разбирается.

Она выходит, и дверь за ней закрывается с тихим щелчком.

Я остаюсь один. Смотрю на белый потолок, на капельницу, на свои руки, которые все еще дрожат.

Может быть, быть здесь — не самое худшее.

Я закрываю глаза.

Я могу рассказать докторам о своих видениях — посмотрим, какие таблетки они мне пропишут...

— Я хочу покинуть это жилище, — голос возникает в голове, и я вздрагиваю.

— Энергия здесь какая-то... Мрачная.

— Блядь, — выдыхаю я, оглядываясь. В палате никого.

— Мне скоро нужно будет питание...

Я сжимаю простыни.

— Это не реально... — шепчу я.

— Это не реально... Это не реально... Это не...

— Прекрати болтать.

— Ты всего лишь плод... — начинаю я, но голос перебивает.

— Твоего воображения? Может, стоит продемонстрировать мое существование?

Я замираю.

— Если бы я выпотрошил эту твою девчонку и положил ее внутренности к твоим ногам, ты бы вообразил это или это было бы на самом деле?

Я медленно откидываю голову на подушку.

— Покинь это логово морока и готовься к моему возвращению...

— Что произойдет, когда ты вернешься? — шепчу я, но ответа нет.

Дверь открывается, и в палату заглядывает Хлоя.

— Ты с кем-то тут разговариваешь?

Я моргаю, пытаясь придать лицу нормальное выражение.

— О, я... Я думал, это кровать с голосовым управлением, — говорю я, чувствуя, как глупо это звучит.

— Похоже, я ошибся.

Она смотрит на меня, и в ее взгляде — смесь раздражения и беспокойства.

— Ты такой странный...

В этот момент дверь распахивается, и в палату влетает Моника.

— Джон! Я так волновалась!

Она бросается ко мне, и я чувствую запах ее духов — сладкая ваниль.

— Голова немного затуманена, но я думаю, что со мной все в порядке, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

Она отстраняется, вглядывается в мое лицо.

— Дай-ка я взгляну на тебя поближе, мой бедный мальчик...

Она проводит рукой по моему лбу, и я чувствую, как тепло разливается по телу.

— Врачи не могут этого объяснить, — говорит она, и в голосе ее слышится тревога.

— Говорят, что твоя нервная система перегружена...

— Ну... — я пытаюсь улыбнуться. — Мне уже гораздо лучше.

— Прекращай, — она сжимает мою руку.

— Врачи собираются сделать еще несколько анализов, пока не смогут определить, в чем дело.

— Покинь это место!

Я вздрагиваю.

Блядь.

— Моника, пожалуйста, не надо, — говорю я, высвобождая руку.

— Тесты — это дорого, и нам сейчас не по карману. Возможно, это просто стресс.

— Ты был без сознания два дня, Джон! — в ее голосе появляется жесткость.

— Пусть врачи с этим разбираются! Мы...

— Нет! — вырывается у меня, и я вижу, как она отшатывается.

— Ты не можешь помешать мне уйти. Я ценю заботу, но просто... Не надо, ладно?

Она смотрит на меня, и в ее глазах — боль.

— Ты серьезно сейчас кричишь на меня...

— Мама, прекрати, — голос Хлои звучит неожиданно твердо.

— Он взрослый. И если он говорит, что все в порядке...

Моника поворачивается к ней, и я вижу, как ее лицо меняется.

— Значит, я здесь плохой полицейский, да? — голос ее дрожит.

— Потому что я хочу, чтобы он был в порядке...?!

— Никто этого не говорит, Моника... — я провожу рукой по лицу, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой.

— Я бы предпочел просто... Я хочу отдохнуть в своей постели.

Я поднимаю глаза.

— Не могла бы ты отвезти меня домой?

Она смотрит на меня долгим взглядом.

— ...Хорошо, — говорит она наконец.

— Я скажу им, чтобы они отменили анализы.

* * *

Дома нас встречает Эмили.

— Джон! — кричит она, бросаясь ко мне, и я едва успеваю подхватить ее.

— Ты вернулся! Я так волновалась за тебя...

— Не стоило, — усмехаюсь я, чувствуя, как ее тепло пробивается сквозь холод, сковавший меня в больнице.

— Я в полном порядке, правда.

Она отстраняется, и я вижу, что ее глаза покраснели.

— Я бы пришла в больницу, но была занята учебой...

— Тебе это должно быть знакомо, да, Джон? — голос Хлои звучит сзади, и я чувствую в ней знакомую колкость.

— Видишь, Эмили? — оборачиваюсь я.

— Ты не нужна была мне там, ведь у меня была забота и тепло Хлои...

Хлоя фыркает и уходит, но я замечаю, как дернулся уголок ее губ.

— Это неважно...

Моника проходит на кухню, и я слышу, как она открывает холодильник.

— Эй, ты можешь накрыть на стол, пока я разогреваю ужин?

— Конечно! — Эмили уже бежит к шкафам.

— Я помогу, — говорю я, но она останавливает меня жестом.

— Нет, Джон, сиди. Я обо всем сама позабочусь.

— Ты уверена, что тебе не нужна помощь? — спрашиваю я, садясь за стол.

— Думаешь, я не могу с этим справиться? — она выгибает бровь, и в этом жесте вызов.

— А разве можешь? — поддразниваю я.

— Ты такая хрупкая и слабенькая, что я даже и не знаю.

— О, сейчас ты за это получишь!

Она бросает в меня прихваткой, и я ловлю ее на лету.

— Ой!

— Следите за руками, мистер! — кричит она, и я смеюсь.

— Эй, я защищался.

Моника входит с кастрюлей, и на ее лице появляется улыбка.

— Вы оба становитесь такими детьми, когда остаетесь наедине.

Она ставит кастрюлю на стол.

— Эмили, пожалуйста, позови Хлою на ужин.

— Хорошо.

Эмили выбегает, и мы остаемся вдвоем. Моника садится напротив, и я чувствую на себе ее взгляд.

— Как ты себя чувствуешь, дорогой? — спрашивает она.

— Намного лучше, — говорю я, и это почти правда.

— Я чувствую себя совершенно нормально.

Если не считать жуткого демона, живущего в моей голове...

— Я настаиваю, чтобы ты пошел и отдохнул, — говорит она, и в голосе ее появляется материнская строгость.

— Я не хочу, чтобы ты занимался чем-то напряженным.

— Хорошо, — киваю я.

— Будем делать всего понемногу...

Она улыбается, и на секунду мне кажется, что все может быть хорошо.

— Наконец-то мы снова сможем поесть все вместе.

В кухню входит Эмили, а за ней — Хлоя. Они садятся за стол, и на несколько секунд воцаряется тишина.

— Ты ведешь себя странно, мама, — замечает Эмили.

— Ты же не собираешься заставлять нас произносить молитву? — хмыкает Хлоя.

Моника качает головой, но в ее глазах — тепло.

— Я пыталась насладиться моментом — моя ошибка...

Я беру вилку.

— Ух... Еда очень вкусная.

— Это новый рецепт? — спрашивает Эмили.

— Да... Вкус отличный, — добавляет Хлоя, и я слышу в ее голосе искренность.

— Всегда пожалуйста, — Моника смотрит на нас, и в ее взгляде столько всего, что у меня перехватывает дыхание.

— Эмили, — говорит она, расскажи нам о своих занятиях.

Эмили мнет салфетку.

— М-м... Все хорошо...

Она замолкает, и я вижу, как она подбирает слова.

— Я просто ожидала, что все будет немного по-другому.

— Каким образом? — Моника склоняет голову.

— Наверное, я думала, что занятия по фотографии будут более... Не знаю... Практическими? — Эмили смотрит в тарелку.

— Вместо этого тонна технических терминов. И все это просто... Я чувствую, что мне там не место.

Лицо Моники становится жестче.

— Я не хочу слышать о том, что ты собираешься бросать учебу.

— Я не это сказала...

— Единственный способ стать лучше — это попасть в условия, в которых тебе «не место», — голос Моники тверд, и я слышу в нем ту самую сталь, перед которой трепетали подчиненные

— Этот мир не знает жалости, и настало время набраться смелости.

— Ну же, мама, — Эмили пытается улыбнуться.

— Ты раздуваешь из мухи слона...

— Неужели ты хочешь закончить как она? — Моника кивает в сторону Хлои.

— Взрослый человек, живущий дома без какой-либо работы?

— Эй! — Хлоя вскидывается.

— Я нашла место, которое ищет сотрудников. Скоро у меня будет собеседование там.

— М-м-м... — Моника прищуривается. — И что это за работа?

— В торговом центре есть киоск с солнцезащитными очками...

— Это все, на что ты способна? — голос Моники взлетает.

— Какой-то киоск...?!

— Ты никогда не говорила мне, какую работу я должна найти! — Хлоя вскакивает, и стул с грохотом отодвигается.

Черт. Это выходит из-под контроля.

— То есть, я должна быть благодарна тебе, что ты не ходишь по улицам и не раздаешь листовки, да?! — Моника тоже поднимается, и воздух между ними искрит.

— Почему ты всегда меня осуждаешь, чтобы я не сдел...

— А! — я хватаюсь за голову, и боль простреливает виски.