Говоря о любви Пушкина к русскому крестьянину, Достоевский пишет: «Не меня люби, а моё люби» (то есть люби то, что люблю я). Так говорит народ, когда хочет испытать искренность твоей любви. Каждый дворянин, особенно если он гуманен и просвещён, может любить, то есть сочувствовать народу за его нужду, бедность и страдания. Но народу нужно не то, чтобы вы любили его за его страдания, а то, чтобы вы любили его самого. А что значит «любить его самого»? Если ты любишь то, что люблю я, чтишь то, что чту я. Вот что это значит, и вот на что народ ответит тебе. А если нет, то человек из народа никогда не сочтёт тебя своим, как бы сильно ты ни скорбел о нём.

Что ж, говоря, что мне очень нравится русский крестьянин, я имею в виду, что я чту то, что чтит он, и его взгляд на жизнь. Его представления о добре и зле кажутся мне здравыми и истинными.

Именно поэтому я, при всём смирении, заявляю о своём праве делать определённые выводы на основе опыта, приобретённого среди русского народа, и излагать их перед английским читателем.

Теперь о главных чертах русского крестьянина. Прежде всего – и это самое важное – он глубоко религиозен, и его религия основана на здравом смысле.

«Мистицизм, – писал однажды Честертон, – был у Карлейля, как и у всех его подлинных приверженцев, лишь возвышенной формой здравого смысла. Мистицизм и здравый смысл одинаково заключаются в ощущении главенства определённых истин, которые не могут быть формально доказаны».

В этом смысле русский крестьянин – мистик. Его религия приходит к нему не через книги, учение или духовные науки, но проистекает из его опыта, и опыта очень горького. Первый и главный пункт всего мировоззрения крестьянина в том, что он верит в Бога и видит волю Божью во всём, и считает человека, не верующего в Бога, чем-то ненормальным, и не только ненормальным, но и глупым. Он верит в Бога, потому что не верить ему кажется бессмысленным.

В свидетели на этот счёт легко призвать множество самых знаменитых имён русской литературы. Но можно возразить (на мой взгляд, это ложное возражение, но возразить всё же можно), что писатели и поэты идеализируют действительность и видят в других то, что чувствуют в себе или что хотят видеть. Поэтому из русской литературы я призову только одного свидетеля – инженера Н. Гарина, который купил имение и посвятил много лет исключительно его обработке, благодаря чему постоянно и близко общался с крестьянами.

Вот как он начинает рассказывать о своих впечатлениях: «Разговаривая с крестьянами и общаясь с ними, я не мог не познакомиться с их внутренним миром. По мере того как я узнавал их, меня поражали, с одной стороны, их сила, терпение, выносливость и несгибаемость, доходившая до величия, благодаря которой было легко понять, как возникло Русское царство. С другой стороны, я столкнулся с упрямством, рутиной и тупой враждебностью ко всем новшествам, что позволило мне легко понять, почему русский крестьянин живет так бедно. В деревне жили два брата. Один был женат, а другой холост. У женатого брата пятеро детей и жена, но он сам единственный кормилец; холостой брат живет в семье и изо всех сил помогает в работе, но он стар и болен. Женатый брат заболевает и умирает. Старик остается с семьей и пытается прокормить ее теми скудными силами, что у него есть. Сбережений нет, ничего не отложено. В избе бегают полуголые дети, все простужены; они плачут; в избе холодно, воздух спертый, теленок визжит, мертвец лежит на лавке, а на лице старика выражение спокойствия, как будто все это совершенно естественно и так и должно быть.

– Тебе будет трудно одному прокормить восемь ртов? – спрашиваю я.

– А Бог? – ответил он.

Бог – всё. Голод глядит в полуразбитое окошко ветхого дома; умирает последний кормилец; куча детей; невестка (единственная женщина) больна; денег на похороны нет; а его спрашивают об его участи, и он отвечает: «А Бог?» И чувствуешь что-то невыразимо сильное, неодолимое и великое».

Я дополню эту историю небольшим свидетельством из первых рук, которое собрал сам. Это лишь один пример из множества, встреченных мной за время моих разных пребываний в России.

Вот как он начинает рассказывать о своих впечатлениях: «Разговаривая с крестьянами и общаясь с ними, я не мог не познакомиться с их внутренним миром. По мере того как я узнавал их, меня поражали, с одной стороны, их сила, терпение, выносливость и несгибаемость, доходившая до величия, благодаря которой было легко понять, как возникло Русское царство. С другой стороны, я столкнулся с упрямством, рутиной и тупой враждебностью ко всем новшествам, что позволило мне легко понять, почему русский крестьянин живёт так бедно. В деревне жили два брата. Один был женат, а другой холост. У женатого брата пятеро детей и жена, но он сам единственный кормилец; холостой брат живёт в семье и изо всех сил помогает в работе, но он стар и болен. Женатый брат заболевает и умирает. Старик остаётся с семьёй и пытается прокормить её теми скудными силами, что у него есть. Сбережений нет, ничего не отложено. В избе бегают полуголые дети, все простужены; они плачут; в избе холодно, воздух спёртый, телёнок визжит, мертвец лежит на лавке, а на лице старика выражение спокойствия, как будто всё это совершенно естественно и так и должно быть.

– Тебе будет трудно одному прокормить восемь ртов? – спрашиваю я.

– А Бог? – ответил он.

Бог – всё. Голод глядит в полуразбитое окошко ветхого дома; умирает последний кормилец; куча детей; невестка (единственная женщина) больна; денег на похороны нет; а его спрашивают об его участи, и он отвечает: „А Бог?“ И чувствуешь что-то невыразимо сильное, неодолимое и великое».

Я дополню эту историю небольшим свидетельством из первых рук, которое собрал сам. Это лишь один пример из множества, встреченных мной за время моих разных пребываний в России.

Это было в небольшом провинциальном городке несколько лет назад, зимой. Я шёл поздно вечером по одной из главных улиц. Таяло, на улицах и тротуарах была слякоть. Было темно. Когда я дошёл до угла, выходящего на большую площадь, я услышал приглушённые, неумолчные рыдания. Я оглянулся и увидел на тротуаре маленького мальчика, крестьянского ребёнка, который тихо плакал навзрыд. Он всхлипывал медленно, негромко, но безостановочно; не хныкал и не плакал так, как плачут дети, когда упадут или поссорятся, – казалось, он рыдал от полноты своего маленького сердца. Он не пытался привлечь к себе внимание и не обращал внимания ни на меня, ни на кого другого. Казалось, он совсем не замечал окружающего мира и был погружён в своё горе. Я остановился и спросил, в чём дело. Он ответил, что отец послал его в город что-то купить (я забыл, что именно) и дал ему денег, и эти деньги у него отняли. Сумма была совсем небольшая. Он боялся идти домой. Я тут же дал ему денег, и мальчик встал, вытер глаза и перекрестился. Потом, не говоря ни слова, пошёл домой. Он благодарил Бога: не нужно было благодарить никого другого. И я никогда не видел подобного выражения благодарности на его лице, когда он крестился. Но мне он не сказал ни слова. К чему? Это Бог пришёл к нему на помощь, а не я; с тем же успехом можно после концерта благодарить скрипку за красоту музыки.

Это всего лишь история о ребёнке; но ребенок в России, как и везде, – отец человека.

Трудно донести до обычного англичанина, как религия входит в повседневную жизнь русских, и особенно в жизнь крестьян. Как часто я слышал, как часто читал в газетах о тёмном суеверии, в которое погружён русский народ! Если считать суеверием отношение к религии не как к довольно неприятному эпизоду, принадлежащему исключительно воскресенью, то русский крестьянин действительно суеверен. Если суеверием считать отсутствие mauvaise honte в отношении религии – не стыдиться говорить о Боге как о чём-то само собой разумеющемся, молиться вслух при всех, ходить к обедне по воскресеньям и праздникам, поститься в Великий пост и в другие посты, веселиться на Пасху, креститься перед едой, призывать святых, почитать иконы и мощи, – тогда русский крестьянин действительно суеверен. Но не списывайте такое суеверие на невежество, ибо его разделяли такие люди, как святой Августин, сэр Томас Мор, лорд Эктон и Пастер, – никого из них не назовёшь невеждами.

Иногда путешественник заметит, что русский крестьянин снова и снова бьёт поклоны перед иконой или снова и снова машинально крестится. Он скажет, что это пустая форма, не имеющая духовного значения. Он будет неправ. Русский крестьянин выполняет обряд и ритуал своей религии как нечто само собой разумеющееся. Он не более суеверен в их исполнении, чем англичанин, когда обнажает голову перед полковым знаменем. Для русского крестьянина его тщательное соблюдение ритуала и формы так же естественно, так же основано на здравом смысле, как и та непоколебимая вера в Бога и действие и волю Провидения, которую Гарин так ярко иллюстрирует в отрывке, приведённом мной выше.

Русский крестьянин видит вещи в их истинном свете. Он, само собой разумеется, верит в Бога, потому что ему очевидно, что Бог существует. Он ходит в церковь и соблюдает религиозные обряды, потому что ему очевидно, что это правильно, так же как обычному англичанину очевидно, что правильно вставать, когда поют «Боже, храни короля».

Русский крестьянин может быть суеверным в других вопросах, и часто бывает таковым, но его суеверия не связаны с религией. Его суеверия – это тоже дань традиции. Например, он верит в домового, духа, обитающего в домах, который был хорошо известен английским крестьянам под названием хобгоблин. Мильтон называет его «трудолюбивым гоблином»:

 
Другой о домовых толкует —
О Джеке с фонарём, о том,
Как Гоблин к ним забрался в дом,
Взял кринку сливок и за это
Так много им зерна до света
Успел намолотить один,
Что впору дюжине мужчин.
Затем косматый гость наелся,
У очага чуть-чуть погрелся,
Шмыгнул за дверь и был таков
Ещё до первых петухов.
 

Считается, что домовой в России просто обитает в домах. Не думаю, что его когда-либо подозревали в какой-либо работе. Он добродушный, но капризный. В каждом доме есть свой домовой. Он сидит в углу под землёй. Если вы переезжаете из одного дома в другой, вы должны предупредить домового и позвать его с собой. Если вы забудете это сделать, домовой обидится, останется на прежнем месте и будет проявлять явную враждебность по отношению к домовому, которого принесёт с собой новый жилец. Два домовых будут драться; посуда и мебель будут биться; и это будет продолжаться до тех пор, пока первый хозяин не придёт и не пригласит домового в свой новый дом. Тогда всё снова будет в порядке.

Гарин рассказывает, что однажды спросил у крестьянина: «Как ты думаешь, домовой – это дьявол?»

Крестьянин, весьма оскорблённый, ответил: «Почему ему быть дьяволом? Он никому не причиняет вреда».

«Значит, он ангел?»

«Боже упаси! Как он может быть ангелом, если он волосатый?»

Так что крестьянин согласен с Мильтоном в том, что шкура домового покрыта волосами.

Домовой – это своего рода нравственный барометр семьи, предсказывающий удачу или неудачу. Во время ужина слышно, как он ворочается, и тогда старший в семье спрашивает, что его беспокоит – добро или зло. Если плохое, домовой говорит: «Ху» (по-русски худо означает «плохо»), а если хорошее, то бормочет: «Д… Д… Д… Д…» (по-русски добро означает «хорошо»).

Если вкратце, то религия русского крестьянина – это, если вдуматься (чего крестьянин, конечно, никогда не сделает), рабочая гипотеза о мире, или, по выражению Мэтью Арнольда, критика жизни. Это скорее решение, философия, которую он вывел не из книг, не от профессоров или учителей, а из самой жизни. Это плод его природного здравого смысла. В соблюдении форм религии он также следует тому, что имеет для него санкцию:

а) здравого смысла;

б) незапамятного обычая.

На первый взгляд может показаться, что такую точку зрения нетрудно понять. Но опыт подсказывает мне, что англичанам это даётся с трудом. Они приезжают в Россию, видят, как крестьяне кладут поклоны в церквях, целуют иконы, снимают шапки, проходя мимо церквей; видят толпы людей, пирующих в престольные праздники; видят паломников, просящих и получающих милостыню. И они говорят: «Какой отсталый народ! Какой суеверный!» Или же (что гораздо хуже) они доброжелательно говорят: «Какие очаровательные люди. Как это живописно!» В первом случае они проявляют сознательное превосходство, а во втором – бессознательную снисходительность.

В первом случае они просто жалеют людей за то, что считают отсталым и ретроградным; во втором – выражают восхищение, подлинный источник которого – презрение. Они не сознают, что это презрение, но это так. Их вера в собственное превосходство настолько тверда и неколебима, что они сомневаются в ней не больше, чем русский крестьянин сомневается в своей вере в Бога.

Это то же добродушное, благодушное презрение, которое испытывает английский рабочий к иностранным рабочим, когда ему случается работать за границей.

Я знаю случай с одним английским садовником, который служил во французском загородном имении. Один англичанин спросил его, как ему нравятся французы.

«О! Французы ничего, – сказал он, – если с ними хорошо обращаться. Они сговорчивые. Не надо их запугивать. Надо обращаться с ними вежливо и доброжелательно. Конечно, нельзя ждать от них, что они будут работать как англичане». Он говорил о них добродушно, терпимо, словно о людях другой расы, которые по независящим от них причинам находятся под действием какого-то коренного природного недостатка. Если бы он говорил о неграх, а не о жителях Иль-де-Франса, вы бы не удивились.