Серия

«Истории Брукфилда»

Книга 1

«Хрупкая тайна»

Посвящение

Всем детям, которые запомнили пороховой запах и звук, отбирающий жизни. Тем, кто ощутил реальность мира слишком рано.

Дети не должны хоронить детей.

Единственная кровь, которую они могут ощущать на своей коже, – это кровь от содранных коленок.

Примечание автора

Дорогой читатель,

серия «Истории Брукфилда» не является легкой: каждый герой – со своей собственной историей и болью. Мои герои бывают мрачными, порой сумасшедшими, сломленными и потерянными, а их поведение и характеры могут расстраивать и беспокоить.

Коул и Кэнди открывают серию и задают ей настроение, и если вы не готовы к неидеальным персонажам и к ужасным воспоминаниям из их жизней, не продолжайте!

Эта книга содержит сцены насилия и убийств, а также упоминание наркотиков. Напоминаю, что употребление наркотических и любых других запрещенных веществ опасно для жизни. Я как автор использую их упоминание в рамках вымышленного художественного текста исключительно в негативном ключе.

Удачи!

Аннотация

Пять лет назад один человек уничтожил мою жизнь, оставив после себя гроб подруги, нескончаемое чувство вины за ее смерть и боязнь общения с людьми. И если бы не наша с Ханной мечта, я бы оставалась на домашнем обучении и никогда бы не зашла в здание Университета Брукфилда.

Я думала, что смогу остаться незаметной, чтобы правда обо мне не раскрылась. Но все рушится в первый же день, когда на меня обращает внимание Коул Найт, капитан хоккейной команды и игрок, мечтающий попасть в НХЛ.

У него всего одно правило: жизни вне хоккея не должно существовать. У меня всего одно желание: не покидать пределы комнаты и не знакомиться с людьми. Но с каждой нашей встречей границы убеждений стираются, превращаясь в игру, способную потопить обоих.

Глава 1

Кэнди

Я с трудом зажмуриваю глаза, чтобы перестать смотреть на стрелку наручных часов. Но тиканье доходит до ушей, и в голове начинается отсчет.

Десять. Девять. Восемь. Семь.

Я задерживаю дыхание, надеясь, что эти секунды будут длиться вечность – и ровно в восемь утра мне не придется выходить из комнаты. С каждым разом, как стрелка дергается, издавая уродливый звук, страх сильнее сковывает тело.

Шесть.

Я не готова возвращаться обратно. Слишком рано.

Пять.

Кажется, в какой-то момент мозг обязан привыкнуть к звуку часов. Что стоит лишь чаще слышать его – и он перестанет напоминать о том дне. Но это очередная глупость, которой я стараюсь успокоить себя перед сном.

Еще один год, и все пройдет.

Ведь пяти и без того пройденных лет недостаточно, чтобы забыть? Этого мало, чтобы перестать вздрагивать от шума стиральной машины, звука соприкосновения чашки с поверхностью стола, скрипа двери и громких голосов?

Четыре.

Каждый день я надеюсь, что встану – и все прекратится. Криков в голове не будет, ощущение крови на руках перестанет казаться реальным, а очертания воющих людей исчезнут.

Три.

И каждый раз я просыпаюсь, понимая, что «сегодня не тот день», и засыпаю с лживой надеждой: «может, это случится завтра?».

Два.

Может, если бы в тот день умерла я, всем бы стало легче? Ведь присутствие смерти ощущалось реальнее, чем родители, сидящие на первом этаже и ожидающие моего выхода. Я чувствовала, как она дотронулась до меня и как тело откликнулось на нее. Ее прикосновение было приятным. Мне не хотелось, чтобы она отпускала и уходила.

Почему она оставила меня здесь?

Один.

Почему смерть забрала ее, а не меня?

Время вышло.

Я делаю глубокий вдох и встаю со стула, оглядывая себя в зеркало впервые за день. Около тридцати пяти часов в неделю. Это ведь не так много, правда? Разве я не смогу их вытерпеть?

Плотный шерстяной свитер закрывает все недостатки тела. Из-за сниженного аппетита кожу на лице постоянно высыпает, слишком отчетливо выделяются скулы, а синяки под глазами делают меня больше похожей на пугало. Единственной радостью (если ее вообще можно таковой считать) становится синяя школьная юбка до колен: она принадлежала Ханне и была любимой вещью в ее гардеробе. Надеюсь, что вместе с тканью мне передастся и уверенность хозяйки.

Длинные черные волосы струятся волнами по плечам. Я не стала собирать их в хвост, чтобы не акцентировать внимание родителей на худобе: волосы закрывают вид на ключицы и шею. Я прохожусь кончиками пальцев по лицу, стирая с уголков глаз наворачивающиеся от страха слезы, и глубоко дышу, надеясь привести сердцебиение в норму. Но сердце продолжает колотиться с дикой скоростью.

Две таблетки успокоительного, выпитые с утра, не оказывают должного эффекта. Может, от тревоги просто нет лекарств? Она, как смертельное заражение, проникает в тело человека и уже не покидает его до самой смерти.

Мама всегда говорила, что я родилась с врожденным беспокойством. С самого раннего возраста боялась посторонних людей; вздрагивала, когда незнакомцы касались меня, и была тем, кого сторонятся. Странноватой девочкой. Дети в школе не хотели общаться со мной, считая до ужаса чудаковатой. Никто не обижал меня никогда, наверное, по той причине, что я находилась рядом с Гарретом, Ханной и Джереми. Они всегда были в центре внимания, их любили. Думаю, им даже не нужно было ничего говорить – люди все равно тянулись к ним и смотрели с желанием познакомиться поближе.

Каждый из них дружил со мной. Не просто пересекались взглядами, здоровались ради приличия и иногда заводили разговор. Они всегда были со мной.

До смерти Ханны. Теперь – нет.

И, наверное, с ужасным чувством горечи я могу признать, что причина общения мальчиков со мной была далеко не во мне, а в ней. Ханна была удивительным человеком: от одного ее появления жизнь становилась лучше; она обладала магией заставлять человека радоваться без причин.

И у нее была самая красивая улыбка на свете.

Даже когда Ханна боролась с собственными демонами, она улыбалась. Всегда. Говорила, что жизнь становится легче, если улыбаться. Но теперь ее нет, и каждый раз, когда дергаются уголки губ, мышцы лица начинают болеть, словно меня настигает фантомная боль.

– Ты сможешь сделать это, – шепотом проговариваю я, все еще глядя на себя в зеркало.

Смотрю в отражение, пытаясь найти детали прошлой жизни и зацепиться за них… И понимаю, что их нет. Ни одной гребаной крупицы. Я хочу вернуться к той жизни, которую у меня отняли. К тому человеку, которого еще не уничтожил пороховой запах, въевшийся под кожу на долгие годы… Но у меня не получается. И вряд ли когда-нибудь получится.

– Университет – не самое страшное место на планете, Кэнди. Это не школа, – убеждаю себя.

Мои бывшие друзья Джереми и Гаррет всегда говорили, что я должна учиться справляться с внутренней тревогой.

«Покажи этой сучке, что у нее нет власти над тобой, Кэнни», – пригрозил Гаррет мне на ухо, когда мы перешли в среднюю школу, и ученики считали своим долгом смотреть на меня так, что вся уверенность рассыпалась на глазах. «Если это не сделаешь ты, никто не поможет тебе», – так же посоветовал Джереми. Наверное, мне стоило прислушаться к ним еще тогда, потому что сейчас процесс необратим. Уже невозможно избавиться от болячек, которые раньше казались не такими страшными.

Я стараюсь медленно делать каждый шаг по направлению к лестнице, глупо считая, что пара лишних секунд, проведенных в доме, уймут дрожь в теле.

Нет.

Громкий хлопок посуды с первого этажа возвращает меня в реальность. Я прижимаюсь плечом к стене и обхватываю рукой живот.

Это все нереально.

Его тут нет.

Это мама и папа.

Его тут нет.

Наш дом строго охраняется.

Его тут нет.

Это не школа, а мой дом.

Его. Тут. Нет.

Здесь безопасно.

– Кэнди, ты спускаешься? – раздается будничный голос отца.

Он звучит нормально. С ним все хорошо. Никто из них не пострадал.

– Да, – я провожу ладонью по лбу, стирая капли холодного пота, и начинаю двигаться вниз.

Ногтями впиваюсь в ладонь, заставляя разум не уходить в те уголки, которые не могу контролировать. Если надавить сильнее – так, чтобы повредить кожный покров, – боль выместит страх.

– Доброе утро, – натянуто проговариваю и сажусь за стол.

Родители напряженно переглядываются, и мама первая подходит ко мне. Она осторожно целует меня в лоб и ставит тарелку с завтраком на стол. Живот сводит от аппетитного запаха, который лишь провоцирует тошноту.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – опускаю глаза вниз, сосредотачивая взгляд на тосте с арахисовым маслом.

– А если отвечать честно? – мама слегка поглаживает мое плечо, не отстраняясь.

Я задерживаю дыхание и качаю головой, не зная, что ответить. Если соврать, они примут мой ответ и не станут настаивать, но позже ночью из комнаты родителей снова начнут раздаваться всхлипы мамы; впрочем, если скажу правду, исход будет таким же.

Мне страшно возвращаться. Мой пульс ускоряется всякий раз, как я представляю, что сижу в классе, а стрелка часов отбивает девять часов утра.

– Гвен… – отец зовет маму к себе, и они вместе садятся напротив меня. – Кэнди, мы с мамой хотели сказать, что гордимся твоим решением пойти в университет.

Не моим.

Это было решение психотерапевта, который каждую нашу встречу говорил о важности двигаться дальше. Я перестала заниматься с ним еще год назад, но совет поступить в университет сохранила. Я бы с удовольствием оставалась на домашнем обучении, если бы не напоминание о Ханне.

Она мечтала, что мы вместе войдем в здание Университета Лиги Плюща. Мы задумались о поступлении в Брукфилд, еще когда нам обеим не было и одиннадцати. Моя мама училась там вместе с отцом, поэтому все детство Ханна и я провели за рассказами о студенческой жизни, которые отложились на подкорке сознания. Мы даже попросили наших родителей купить нам толстовки с логотипом Брукфилдского университета. У моей кровати стоит фотография с нами одиннадцатилетними на его фоне. Как напоминание, почему я это делаю. Ради кого иду в университет.

– Ты знаешь… – мама умолкает на несколько секунд, прежде чем снова начать. – Мы с папой ведь учились в Брукфилде. Там безопасно. Правда. Ни одного случая…

– Я поняла, – перебиваю ее.

– Кэнди, если ты не готова возвращаться, тогда не стоит идти, – голос отца становится мягким. – Мы не против, чтобы ты продолжала домашнее обучение. Это твое решение.