Глава 2. Максим

Он никогда не снимал людей в спину.

Это было правило, которое он придумал ещё в двадцать три года и с тех пор не нарушал — даже когда спина была идеальной, даже когда свет падал так, что хотелось нажать кнопку раньше, чем успеваешь подумать. Человек в спину — это человек, который не знает, что его видят. Нечестно. Максим не любил нечестное.

Правда, в последний год он почти не снимал вообще. Поэтому правило соблюдать было несложно.

Камера висела на плече — привычка, от которой он не мог избавиться, как не могут избавиться от привычки носить ключи от квартиры, которой уже нет. Просто висела. На всякий случай. На случай если.

Случай не наступал.

Утро он провёл в комнате.

Комната была съёмной — небольшой, с окном во двор, с кроватью, у которой скрипела средняя пружина, и со шкафом, где на одной вешалке умещались все его вещи. Максим снял её на месяц, потом продлил ещё на месяц, потом ещё. Хозяйка — донья Инеш, семьдесят лет, вечный чёрный жакет, взгляд человека, который всё понимает и ни о чём не спрашивает, — брала деньги, оставляла у двери иногда маленький пирог с рыбой и больше не беспокоила.

Максим ценил людей, которые не беспокоили.

Он лежал на кровати и смотрел в потолок. Потолок был с трещиной — длинной, почти прямой, шедшей от угла к центру и там теряющейся. Он изучил эту трещину так хорошо, что мог бы нарисовать по памяти. Это было, пожалуй, единственное, что он изучил за последние три месяца.

Телефон лежал рядом. На экране — три непрочитанных сообщения от редактора Гриши, одно от отца, одно от Кати. От Кати он не читал уже две недели. Не потому что злился. Просто не знал, что отвечать на сообщения, написанные ровным, чуть усталым тоном человека, который уже всё для себя решил, но на всякий случай ещё проверяет — не изменилось ли.

Не изменилось.

В девять он встал. Умылся. Выпил воды прямо из-под крана — донья Инеш говорила, что в Лиссабоне можно, вода хорошая. Нашёл куртку. Взял камеру. Вышел.

Лиссабон встретил его октябрём.

Максим любил октябрь в южных городах — это месяц, когда жара наконец-то сдаётся, но тепло ещё остаётся, как остаётся запах духов после того, как человек ушёл. Воздух становится плотнее, золотее, чуть горьче. Хочется дышать медленно, чтобы не расходовать зря.

Он шёл без маршрута. Это тоже была привычка — в чужих городах не планировать, просто идти туда, куда поворачивает нога. Когда-то это давало кадры. Сейчас просто давало движение, что тоже было неплохо — лучше, чем потолок с трещиной.

Руа-де-Санта-Марта.

Узкая улица, жёлтые стены, горшки с геранью на каждом балконе — лиссабонская герань была везде, как будто весь город негласно договорился об одном и том же цветке. Максим поднял взгляд. На одном из балконов пожилой мужчина поливал цветы. Делал это медленно, тщательно, с видом человека, для которого это не рутина, а что-то вроде ритуала. Разговор с кем-то, кто не отвечает словами.

Максим остановился.

Рука сама потянулась к камере.

Он поднял её. Навёл. Палец лёг на кнопку.

И не нажал.

Убрал камеру. Продолжил идти.

Он и сам не мог бы сказать, почему. Кадр был хороший — свет, фактура стены, этот старик с лейкой, вся эта тихая сосредоточенность. Гриша бы сказал: «Вот это твоё, Барков, вот за это тебя и любят». Гриша вообще много говорил о том, за что Максима любят. Как будто это должно было помочь.

Не помогало.

На площади Мартинс-Монис стояли голуби и один человек с газетой.

Человек был примерно одного с Максимом возраста — может, чуть старше, — в дорогом пальто, которое в этот октябрьский день было явно лишним. Он читал газету с выражением, которое Максим научился узнавать: человек не читает, человек делает вид, что читает, потому что ему нужно куда-то деть руки и глаза, пока он ждёт чего-то или кого-то, о чём не хочет думать вслух.

Максим сел на скамейку напротив.

Вытащил из кармана блокнот — маленький, потрёпанный, который он носил вместо камеры в дни, когда камера была слишком тяжёлой. Не фотографически тяжёлой — просто тяжёлой. Открыл на случайной странице.

Там было написано — его почерком, он не помнил когда: «Вещи, которые я помню лучше всего, — это вещи, которых я не сделал».

Он посмотрел на эту фразу долго.

Закрыл блокнот.

Голуби переместились к его ногам — по-деловому, без лишнего пафоса. Максим не стал их кормить. Хлеба не было. Впрочем, голуби, кажется, и не рассчитывали — просто проверяли на всякий случай, это у них такая работа.

Человек с газетой поднял взгляд. Посмотрел на Максима. Снова в газету.

— Вы русский? — сказал он вдруг. По-русски.

Максим поднял глаза.

— Да.

— Видно. — Мужчина опустил газету на колени. — По тому, как сидите.

— Как я сижу?

— Как будто вам не очень нужно, чтобы вам было хорошо.

Максим смотрел на него.

— Игорь, — представился мужчина, не вставая. — Три года здесь. Архитектор. Скучаю по нормальному хлебу.

— Максим. — Пауза. — Фотограф. Не скучаю ни по чему конкретному.

— Это хуже, — сказал Игорь.

— Знаю, — согласился Максим.

Они помолчали. Голуби потеряли к ним интерес и переместились к урне.

— Вы давно здесь? — спросил Игорь.

— Три месяца.

— А до этого?

— До этого — везде. Токио. Стамбул. Берлин. Буэнос-Айрес.

— И как?

Максим подумал.

— Везде одинаково, — сказал он.

Игорь кивнул с видом человека, который понимает, о чём речь, потому что сам через что-то похожее проходил — или проходит, только пальто у него дороже и газета в руках, чтобы было куда смотреть.

— Лиссабон другой, — сказал Игорь.

— Все так говорят.

— Потому что правда. — Он снова поднял газету, но читать не стал. — Этот город умеет ждать. Другие города — они торопят, давят, требуют. А этот просто ждёт. Пока ты сам не будешь готов.

— К чему?

Игорь пожал плечами.

— К чему угодно.

Максим посмотрел на площадь. На жёлтые стены, на голубей, на мужчину с газетой, который, кажется, никуда не торопился и никого не ждал — или ждал, но научился делать это красиво.

— Вы женаты? — спросил Максим.

— Был. — Без паузы, без тяжести — просто факт. — Теперь нет.

— Здесь познакомились?

— Нет. Привёз. Она не смогла. Уехала.

— Жалеете?

Игорь опустил газету. Посмотрел на Максима — прямо, спокойно.

— Каждый день. — Пауза. — И ни разу.

Максим кивнул. Это был честный ответ. Честные ответы он ценил.

Они ещё немного посидели. Солнце передвинулось, и тень скамейки выросла и накрыла ноги. Где-то далеко скрипнул трамвай.

— Вы снимаете? — Игорь кивнул на камеру.

— Пытаюсь, — сказал Максим.

— Что значит пытаюсь?

— Значит — хожу с камерой. Иногда поднимаю. Иногда нет.

— А раньше?

— Раньше — нажимал.

Игорь снова кивнул. Встал, сложил газету под мышку, застегнул пальто — лишнее в этот день, но, видимо, у него были свои причины.

— Есть один бар, — сказал он, — на Руа-дас-Порташ-де-Санта-Антания. Туда не ходят туристы, потому что снаружи страшненько. Внутри — хорошо. Называется «О Тибетано». Если вечером делать нечего.

— Спасибо, — сказал Максим.

Игорь ушёл. Максим остался.

Голуби вернулись.

Он нашёл кафе случайно.

Вернее, не кафе — переулок, который вёл к кафе. Он просто шёл, свернул, увидел вывеску — «А Жанела» — и зашёл, потому что хотел кофе и потому что внутри было тихо, что в Лиссабоне в полдень — редкость.

Внутри сидело несколько человек. Две женщины у окна — о чём-то разговаривали, одна рыжая, громкая, другая... Максим скользнул взглядом и отвернулся. Сел у стойки, спиной к залу.

— Галан, — сказал он хозяину. Чёрный кофе, без лишних слов.

Кофе принесли быстро. Максим обернул пальцы вокруг чашки и смотрел в стойку. Рядом лежала чья-то забытая газета — португальская, он разбирал через слово. Заголовок про выборы. Другой — про пожары на севере страны.

Из-за спины доносился разговор двух женщин — не слова, просто интонации. Рыжая говорила быстро, другая — медленнее, с паузами, как будто каждое слово сначала проверяла изнутри, прежде чем выпустить.

Максим не прислушивался. Просто пил кофе.

Потом встал, оставил деньги, вышел.

На улице он остановился — закурить, хотя бросил два года назад и сигарет не было. Просто привычка останавливаться. Он стоял у двери и смотрел на улицу, на трамвайные пути, на кошку, которая шла вдоль стены с видом существа, у которого есть конкретная цель и конкретный маршрут.

Внутри у стойки осталась его чашка — ещё тёплая.

Он этого не знал.

День заканчивался на мирадоуре.

Граса — его любимое место в городе, хотя «любимое» было, пожалуй, слишком сильным словом. Скорее — место, куда он возвращался, потому что с него видно весь Лиссабон сразу, от реки до холмов, и в этой панораме было что-то успокоительное: весь город как на ладони, весь — снаружи, и ты стоишь и смотришь, и не нужно в него входить, не нужно быть его частью, можно просто — смотреть.

Он стоял у парапета. Солнце садилось в Тежу — медленно, нехотя, красило воду сначала золотым, потом медным, потом почти красным.

Рядом появился кто-то — не Игорь, другой, незнакомый, с бокалом вина. Встал чуть поодаль. Тоже смотрел.

Максим достал телефон.

Три сообщения от Гриши. Он открыл первое.

«Макс, клиент из National Geographic снова спрашивает. Это большой материал, Португалия — природные парки, побережье, три недели работы. Ты в форме? Скажи да, я не могу больше им отказывать».

Второе: «Макс».

Третье: «Ты вообще живой?»

Максим смотрел на экран.

Потом открыл сообщение от Кати — наконец, впервые за две недели. Коротко.

«Документы готовы. Когда подпишешь — напиши нотариусу. Всё хорошо, Макс. Правда».

Всё хорошо. Она умела говорить это так, что было понятно: она имеет в виду именно это, никакого подтекста. Катя вообще умела говорить прямо — это было одним из качеств, которые он в ней любил. И одной из причин, по которым ничего не вышло: он не умел в ответ.

Он убрал телефон.

Солнце почти ушло. Лиссабон внизу зажигал огни — медленно, один за другим, как будто город вспоминал сам себя после дня забывания.

— Красиво, — сказал сосед с вином, ни к кому конкретно.

— Да, — согласился Максим.

— Вы здесь давно?

— Три месяца.

— А кажется, что только приехали.

Максим посмотрел на него.

— Почему?

— Смотрите так, — мужчина кивнул вниз, на город, — как будто ещё не решили, остаться или нет.

Максим ничего не ответил.

Огни внизу множились. Где-то в городе — далеко, едва слышно — звучало фаду. Женский голос, усталый и красивый. Максим не понимал слов, только интонацию: так поют о том, что было и чего уже не вернуть, и о том, что, может, и не было — но всё равно болит.

Он поднял камеру.

Навёл на город.

Нажал.

Один кадр. Первый за несколько недель. Он посмотрел на экран — размыто, не в фокусе, горизонт завален. Обычно он бы удалил.

Не удалил.

Убрал камеру. Остался стоять.

Внизу жил город, который умеет ждать — так сказал Игорь, и Максим не был уверен, верит ли он в это, но что-то в этой мысли было, что-то, за что хотелось зацепиться.

Он подумал о Грише и о National Geographic.

О Кате и о документах у нотариуса.

О старике с геранью, которого не снял утром.

О том, что написал в блокноте когда-то: вещи, которые помню лучше всего — это вещи, которых не сделал.

Фаду внизу всё звучало. Голос держался на одной долгой ноте — не отпускал, не давал закончиться, тянул звук туда, где слова уже не нужны.

Максим слушал.

И думал о том, о чём старался не думать.

О том вечере — сколько лет уже, семнадцать? восемнадцать? — когда он стоял в трёх метрах и держал в руке телефон, и знал её номер наизусть — она продиктовала его месяц назад, просто так, на случай, — и набрал первые три цифры.

И убрал телефон.

И ушёл.

И она ушла.

И это продолжалось, в разных городах, в разных обстоятельствах, с разными людьми между — продолжалось это странное, невозможное, немое почти, которое он не умел ни назвать, ни закончить.

Максим смотрел на Лиссабон.

Город смотрел обратно — спокойно, без осуждения, как смотрят на кого-то, кто пришёл наконец туда, куда давно должен был прийти. Просто чуть опоздал.

— Ещё вина? — сосед протянул бутылку.

— Нет, — сказал Максим. — Спасибо.

Он постоял ещё немного.

Потом развернулся и пошёл вниз по улице — в сторону Байру-Алту, в сторону своей комнаты с потолком с трещиной, в сторону трёх непрочитанных сообщений Гриши.

На Руа-да-Прата он почти свернул в кафе — то самое, «А Жанела», — снова захотелось кофе, вечернего, горького. Замедлил шаг.

Прошёл мимо.

Внутри у окна горел свет.

Он этого не видел — не обернулся.

Ночью он лежал и смотрел в потолок.

Трещина шла от угла к центру — он мог бы нарисовать её с закрытыми глазами.

Телефон лежал рядом. Он открыл контакты и прокрутил вниз — не к Грише, не к Кате.

К имени, которое не удалял никогда. Которому не писал никогда. Которое просто было — лежало в телефоне как что-то, от чего рука не поднимается избавиться.

Он смотрел на экран.

Город за окном дышал — тихо, солёно, устало.

Максим убрал телефон.

Закрыл глаза.

Подумал: завтра.

Хотя знал, что это неправда.