Глава

Saudade — тоска по тому, чего, может, никогда и не было — но что болит так, будто было.

Часть первая. Сейчас

Она никогда не переставала его любить, просто похоронила.

Аккуратно, без лишнего шума — как хоронят что-то, о чём не хочется говорить вслух. Завернула в воспоминания, опустила на дно, поставила сверху другую жизнь. Жизнь получилась вполне приличная. С видом на реку Тежу, с мужем, который не делал ничего плохого, с работой, которая кормила и почти радовала.

Почти — это слово, которое Аня научилась не замечать.

Глава 1. Аня

Кофе она варила только на плите.

Педро не понимал зачем — у них стояла итальянская кофемашина, которую он выбирал три недели, читал обзоры, возил её смотреть в магазин дважды. Машина умела делать капучино с рисунком на пене, помнила температуру его чашки и издавала звук, похожий на довольное мурчание. Педро любил её почти нежно.

Аня варила на плите.

Медная турка, которую она привезла из Стамбула ещё до замужества, стояла на конфорке и шипела. Кофе поднимался медленно — нужно было следить, не отходить, поймать момент до того, как убежит. Педро говорил, что это нерационально. Аня думала, что именно это ей и нравится: хоть что-то в доме требовало, чтобы она была рядом.

За окном Лиссабон просыпался с ленцой. Было начало октября — месяц, когда туристы уже почти разошлись, а город снова становился собой: чуть облезлым, пахнущим морем и выпечкой, с бельём на верёвках между домами и кошками на ступенях. Аня любила октябрь. В октябре можно было выйти на улицу и не чувствовать себя декорацией в чужом путешествии.

— Ты сегодня во сколько? — Педро вошёл в кухню уже одетый, в своей неизменной льняной рубашке. Он всегда одевался раньше, чем завтракал. Аня никогда не понимала этой логики.

— В десять первый клиент, — сказала она, не оборачиваясь. — Потом встреча с Сашей.

— С Сашей? — в его голосе была та особая нейтральность, которую он использовал, когда хотел что-то сказать, но не хотел, чтобы это выглядело как претензия.

Саша — Александра Соколова, подруга Ани с университета, три года назад тоже осевшая в Лиссабоне — была, по мнению Педро, «слишком громкой». Он никогда не говорил этого прямо. Просто когда Аня возвращалась от Саши, в доме на несколько дней становилось чуть напряжённее, как бывает перед грозой, которая в итоге не случается.

— С Сашей, — подтвердила Аня.

Педро налил себе кофе из машины — та мурлыкнула — и раскрыл ноутбук. Разговор был закончен. Собственно, он почти и не начинался.

Аня смотрела на пену в турке и думала, что умение вот так заканчивать разговор, не заканчивая его, — это, наверное, и есть главный навык долгого брака. Не ругаться. Не выяснять. Просто — переключиться на ноутбук и сделать вид, что всё в порядке. Они оба умели это делать. Она даже не была уверена, кто из них научил этому другого.

Кофе убежал.

— Чёрт, — сказала она тихо, убирая с плиты турку. Педро не поднял взгляда.

Мастерская находилась в десяти минутах от дома, но Аня всегда шла двадцать пять. Через Алфаму.

Это был крюк — она знала это, Педро знал это, даже приложение в телефоне знало это и каждый раз вежливо предлагало другой маршрут. Аня всегда отклоняла. Говорила себе, что в Алфаме лучше думается. Что утренний свет там особенный — он бьёт в жёлтые стены под таким углом, что кажется, будто дома светятся изнутри. Что ей нравятся коты, которые сидят на ступенях и провожают её взглядом с достоинством маленьких сфинксов.

Всё это было правдой.

Но правда была и в том, что в Алфаме она позволяла себе думать о том, о чём в другое время не думала. Или думала, но не замечала, что думает, — это разные вещи.

Сегодня она шла по Руа-де-Санта-Марта и смотрела, как пожилой мужчина поливает герань на балконе. Вода стекала вниз тонкими нитями. Мужчина делал это сосредоточенно, как делают что-то, в чём весь смысл — именно в повторении. Каждое утро. Одни и те же цветы. Один и тот же балкон.

Аня подумала, что не знает, завидует она ему или нет.

Телефон завибрировал. Саша.

Кафе в час? У меня новости. Большие.

Аня остановилась, написала «да», убрала телефон. Саша всегда писала «большие новости» — однажды это оказалась новая собака, однажды — развод, однажды — просто новый оттенок краски для стен. Никогда не угадаешь.

Она снова посмотрела на мужчину с геранью. Он уже ушёл. Балкон был мокрым и пустым.

Клиентку звали Марина Брага, ей было сорок два, и она хотела переделать гостиную.

— Понимаете, — говорила она, сидя напротив Ани и сжимая в руках телефон так, будто тот мог в любой момент сбежать, — я хочу, чтобы было... уютно. Но стильно. И не слишком тёмно. Но и не слишком светло. Вот как у подруги — вы видели фотографии, которые я прислала?

— Видела, — сказала Аня.

— Вот примерно так. Но не так.

Аня кивнула. За семь лет работы она научилась слышать, что именно люди хотят сказать, когда говорят «не так». Как правило, они хотели сказать: «У меня в голове есть образ, но я не умею его описать, и мне страшно, что вы сделаете что-то неправильное, и тогда я потрачу деньги и всё равно буду несчастна». Это был нормальный страх. Аня его понимала.

— Расскажите мне, как вы проводите вечера в этой комнате, — сказала Аня.

Марина Брага моргнула.

— Как провожу? Ну... сижу. Смотрю что-нибудь. Иногда читаю.

— Одна?

— Чаще — да. Муж уезжает в командировки.

— А когда он здесь?

Пауза. Небольшая, но Аня её заметила.

— Ну... мы смотрим вместе. Иногда.

— Хорошо. — Аня раскрыла блокнот. — Давайте сделаем два варианта. Один — для вас одной. Тёплый, с местом для книг, с правильным светом для чтения. Другой — на двоих. Более нейтральный, с диваном, где можно сидеть рядом.

Марина Брага посмотрела на неё с каким-то странным выражением — не то благодарности, не то узнавания.

— Вы понимаете, — сказала она тихо. Не вопрос — утверждение.

— Немного, — ответила Аня.

Они помолчали. За окном мастерской проехал трамвай — старый, жёлтый, скрипящий так, что закладывало уши. Лиссабонский трамвай скрипит как живое существо, которому немного больно, но которое всё равно едет.

Аня перевернула страницу и начала набрасывать контуры.

Саша уже сидела в кафе, когда Аня пришла. Кафе называлось «А Жанела» — «Окно» — и было одним из тех мест, куда не водят туристов, потому что здесь не было ничего фотогеничного: желтоватые стены, пластиковые стулья, зато кофе как у бабушки и пирожные «паштел де ната», от которых можно на секунду забыть, что у тебя есть проблемы.

У Саши были проблемы. Это было видно сразу — она уже выпила один кофе и крутила в руках второй, а ещё успела съесть два пирожных, что для неё означало состояние лёгкой боевой готовности.

— Давай сразу, — сказала Аня, садясь. — Что случилось?

Саша была рыжей, громкой, и умела смотреть на людей так, будто видела их насквозь. Когда-то это пугало Аню, потом стало самым ценным качеством — единственный человек в Лиссабоне, от которого не нужно было прятаться.

— Ничего не случилось, — сказала Саша. — Всё наоборот. Случилось хорошее.

— Ты съела два «паштел».

— Я в волнении ем сладкое. Это хорошее волнение. — Саша поставила чашку. — Меня позвали в Порту. Открывать галерею. Собственную. Ну, почти собственную — партнёры есть, но я буду куратором, это моё, понимаешь?

Аня посмотрела на неё.

— Порту — это три часа на поезде, — сказала она.

— Два с половиной. — Саша смотрела на неё с той прямотой, от которой хотелось одновременно и отвернуться, и не отрываться. — Ань. Ты рада за меня?

— Конечно, рада, — сказала Аня. — Это правда здорово. Ты давно хотела.

— Я давно хотела, — согласилась Саша. — Но ты сейчас думаешь не об этом.

— О чём я думаю?

— О том, что я уеду. И ты снова останешься одна. — Пауза. — Не одна. С Педро. Что, в зависимости от дня, одно и то же.

Аня взяла со стола пирожное.

— Не говори так, — сказала она.

— Анечка. — Саша накрыла её руку своей. — Я говорю не потому что хочу сделать больно. Я говорю потому что скоро уеду и потому что ты моя единственная подруга в этом городе и потому что я смотрю на тебя уже три года и вижу, как ты... уменьшаешься. Понимаешь? Вот ты была такая — Саша развела руки, — а теперь вот такая. — Она сблизила ладони.

— Я не уменьшаюсь, — сказала Аня. — Я просто устала.

— Ты устала пять лет назад. Теперь это другое.

За окном прошла группа туристов — они фотографировали трамвайные пути, смеялись, держали друг друга за руки с той лёгкостью, которая бывает только когда ты приехал куда-то на неделю и у тебя нет с этим городом никакой истории.

— Ты не уедешь сразу? — спросила Аня.

— Через два месяца, наверное.

— Два месяца — это много.

— Не много. — Саша убрала руку. — Ань, можно я спрошу кое-что? Ты не обязана отвечать.

— Спрашивай.

— Ты счастлива?

Аня посмотрела на пирожное в своей руке. Оно было тёплым, пахло ванилью и корицей, тесто чуть хрустело. Она ела «паштел де ната» сотни раз за эти годы, и каждый раз это было хорошо — не счастье, но хорошо. Устойчиво. Надёжно.

— Я в порядке, — сказала она.

Саша кивнула. Не поверила — Аня видела это, — но кивнула. Потому что иногда единственное, что можно сделать для человека — это принять его ответ, даже зная, что это не весь ответ.

— Хорошо, — сказала Саша. — Тогда расскажи мне про клиента. Который сегодня с утра.

— Клиентка. Хочет переделать гостиную.

— И?

— И у неё муж в командировках.

Саша посмотрела на неё долго.

— Ань, — сказала она наконец, — ты ведь знаешь, что я имею в виду, когда говорю про «уменьшаешься»?

— Знаю.

— И?

Аня отпила кофе. Он был горьким и очень горячим, и она почувствовала, как жжёт язык — но не убрала чашку.

— И ничего, — сказала она. — Всё нормально, Саш. Правда.

Саша не ответила. За окном снова проехал трамвай — другой, но такой же скрипящий. Лиссабон был полон вещей, которые болели, но продолжали двигаться.

Аня смотрела им вслед и думала: вот если бы можно было просто спросить себя — не риторически, а по-настоящему, как спрашивают незнакомца на улице, — ты счастлива? — что бы она ответила?

Она не знала.

И это, наверное, уже был ответ.

Вечером она рисовала.

Не для работы — просто так, в блокноте, который никто никогда не видел. Это была привычка с университета: когда внутри становилось слишком много всего, она брала карандаш и рисовала что попало. Лестницы. Окна. Иногда лица — но лица чаще всего выходили одинаковыми, поэтому она старалась рисовать архитектуру.

Педро смотрел телевизор в соседней комнате. Иногда оттуда доносился смех — он смотрел что-то смешное.

Аня рисовала лестницу.

Длинную, уходящую вверх, с перилами, которые чуть наклонялись вправо. Такие лестницы были везде в Алфаме — старые, стёртые, пахнущие сыростью и временем. Она любила их за то, что они не притворялись. Стёрлись — и пусть. Наклонились — и ладно. Всё равно держат.

Снизу тихо играло что-то. Она прислушалась — фаду. Педро никогда не слушал фаду, значит, это из соседней квартиры. Через стену доносился женский голос, усталый и красивый, певший о том, что нельзя забыть то, чего, может, и не было.

Аня опустила карандаш.

Сегодня, когда она шла через Алфаму, ей показалось — на долю секунды, на один шаг — что кто-то смотрит ей вслед. Она обернулась. Никого. Только кот на ступенях, который смотрел в другую сторону с видом кого-то, кто давно перестал кого-то ждать.

Она не стала додумывать, кого именно ей показалось.

Не стала — и правильно сделала.

Карандаш снова лёг на бумагу. Лестница вышла длинной — той, которая уходит выше, чем видно, и непонятно, куда приводит.

Аня этого не дорисовала.

Закрыла блокнот. Вышла к Педро.

— Что смотришь? — спросила она.

— Сериал. Португальский. Смешной.

— Можно с тобой?

Он посмотрел на неё — удивлённо, чуть тепло — и подвинулся на диване.

— Конечно.

Она села рядом. Не вплотную — между ними было пространство, которое оба чувствовали и в которое оба предпочитали не смотреть. Но рядом. Это тоже что-то значило.

На экране кто-то смеялся над чем-то, чего Аня не поняла — она не успела смотреть с начала. Педро тихо объяснял: вот этот персонаж думает, что та его не видит, а она всё прекрасно видит, просто молчит.

— А зачем молчит? — спросила Аня.

Педро пожал плечами.

— Не знает, что сказать. Наверное.

Аня смотрела на экран.

— Понятно, — сказала она.

И это было правдой, и кое-чем большим, чем правда, и они оба сделали вид, что просто смотрят сериал.

Ночью она не спала.

Лежала и слушала город. Лиссабон ночью — это тихие шаги где-то внизу, кошачьи разговоры на крышах, запах моря, который сильнее, когда темно. И где-то на краю этой тишины — фаду. Всегда фаду. Этот город не умеет молчать о том, по чему тоскует.

Аня думала о Саше, которая уедет через два месяца.

О Марине Браге с её гостиной и мужем в командировках.

О лестнице в блокноте, которую она не дорисовала.

И о том ощущении в Алфаме — что кто-то смотрит вслед, — которое она не стала додумывать.

Потому что если начать додумывать, придётся вспомнить. А вспоминать — это как раскапывать то, что похоронила. И непонятно, что тогда.

За окном Лиссабон дышал. Тихо, солёно, устало.

Аня закрыла глаза.

Не заснула ещё долго.