Пролог

Боженька дал мне сверхспособность, в критические моменты жизни жрать за троих. У всех пропадает аппетит, а у меня появляется. При этом чувство насыщения отсутствует напрочь, ем вёдрами, но не чувствую, что сытая.

И главное, всё сгорает, словно еда проходит просто транзитом. За счёт нервов или гормонов каких-то, уж не знаю.

Марика, моя подруга, ещё со школы меня подкалывает:

― Виолка, и всё-таки в каком поколении?

― Что?

― В каком поколении ты ведьма, спрашиваю?

Благодаря этой сверхспособности физическое тело держится в активности. Иначе в моём случае было бы жуткое истощение.

Я в придорожном кафе. Уютное, светлое заведение, а-ля прованс.

Уголок, где я сижу, был выбран с математической точностью. Маленькая стеклянная пристройка, и всего три столика.

В окно я вижу подъездную дорогу, за спиной стена, и вход в зал прямо перед моими глазами. Так безопаснее.

Ко мне не подкрасться и не застать врасплох.

Вечерние фонари за стеклом уже зажглись. На веранде пусто, да и внутри кафе тоже посетителей мало.

Я делаю тяжёлый глубокий вдох и протяжный беззвучный выдох.

Воздух в зале свеж и слегка пахнет лавандой. Тонкий аромат тянется из глиняного саше на подоконнике. Запах покоя и чужого, красивого мира.

Вилка в моих пальцах задрожала. Я сжимаю её сильнее и мысленно одёргиваю себя: «Виола, соберись. Не время раскисать.»

Отправляю кусочек утиной грудки под соусом из граната в рот и почти не чувствую вкуса.

Боже. Серьёзно? Мои рецепторы онемели, атрофировались? Или это адреналин всё перебивает?

Местный шеф-повар гордится этим блюдом, оно самое дорогое в меню. Я заказала его намеренно. Потому что хотела отметить мой первый ужин на свободе.

Ещё кусочек. Рука плохо слушается.

Надо успокоиться. Я уже далеко. Я уже свободна.

БАБАХ!!!

Дверь в зал с силой распахивается, влетая в стену с таким грохотом, что я подпрыгиваю на стуле. Дверь не открылась — её вырвали.

Вилка со звоном падает на тарелку.

Нет. Не может быть. Это глюк.

Кардиган из мягчайшего кашемира сползает с моего плеча. Я машинально поправляю его.

На пороге стоит Миран Сомов. Живая скала в дверном проёме.

Моё тело превращается в соляной столп.

Дыхание перехватило. Мозг отказывается верить.

Он выследил меня? Как?

Как вошёл сюда?

Вот же окно. Дорога пуста. Ни одна машина не подъезжала к кафе.

Но ОН здесь.

Мятая чёрная рубашка, свежая ссадина на скуле. Раздувает ноздри, как боевой бык на корриде. Широкие плечи натянули ткань до предела, пуговицы держаться на честном слове. Руки сжаты в кулаки.

Но хуже всего его глаза.

Обычно тёмно-синие, сейчас блестят мокрым обсидианом. Настолько дикий взгляд. Миран буквально пришпиливает меня к месту, как насекомое булавкой.

Меня сковывает ледяной ужас. Я не могу пошевелиться. Не могу вдохнуть. Просто застываю в нелепой позе с салфеткой на коленях.

Всё.

Всё кончено. Мой побег длился меньше суток. И вот конец.

Сомов делает шаг внутрь. Дверь медленно закрывается за его спиной, отрезая путь к выходу.

Шаг. Ещё шаг.

Чёрные итальянские мультибрендовые туфли глухо стучат по деревянному полу.

Он не спешит. Наслаждается.

Проклятье, Виола, отомри! Хотя бы дыши!

Вот бы мне в небесной канцелярии выдали вместо зверского аппетита другую сверхспособность ― лютое хладнокровие. Но нет… мой паралич отступает, сменяясь жалкой дрожью.

Я откидываюсь на спинку стула, пытаясь слиться с мебелью и увеличить дистанцию, которой становится всё меньше и меньше.

Ведь Сомов надвигается, как хищник, загнавший добычу в угол. Куда ему торопиться?

Мои пальцы судорожно сжимают салфетку на коленях. Как будто она мне чем-то поможет. Была бы волшебной, например, салфетка-невидимка, другое дело, а так…

Миран останавливается в метре от моего стола. Его тягучий взгляд детально скользит сверху-вниз по моему телу. По шее, по плечам, по обтягивающему платью.

Инвентаризация. Проверка сохранности имущества. «Не поцарапали ли мою вещь? Не испачкали?»

Я словно перестаю быть человеком. Вновь становлюсь объектом. Собственностью.

— М-м-м... Какая картинка. Хэштег #бывшая_на_свободе?

Не знаю, за какие такие заслуги Сомов выиграл генетическую лотерею, но его голос невообразимо шикарный.

― Виола… Виола… Когда не берут трубку, хотят видеть лично? Что это у тебя?

― Кхм-кхм… ― прокашливаюсь немного. ― Утиная грудка.

― Ты её ешь или ритуал проводишь? Чтобы птица, оказавшись в твоём желудке, не мстила за свою смерть?

Ооххх… не знала бы я его лично, то с таким улётным, по-мужски красивым тембром голоса, в его озвучке подкасты я бы слушала бесконечно.

Увы, хозяин низкозвучащего баритона меня пугает до жути.

— Смотри-ка, — его ухмылка скребёт по нервам, — какое платье… какие туфельки… а духи, м-м-м… — качает головой с видом оценивающего ментора. — Малышка приоделась. Не забыла откуда у тебя все эти ништяки? Кто тебя так приодел, а? Кто тебя научил, как вилку держать, как вино выбирать, как с людьми говорить?

Вопросы риторические.

Я знаю. Ты знаешь. Зачем спрашивать?

— Я тебя, по сути, с нуля собрал, — голос опустился до опасного, вязкого шёпота. — Влил в тебя столько бабла и знаний, что ты, наверное, до сих пор не осознала весь объём. И что? Решила, это халява? По-твоему, я благотворительный фонд?

Его презрение физически давит на меня, заставляет съёживаться. Я инстинктивно кутаюсь одной рукой в кардиган, как в броню. Очень тоненькую и бесполезную. Взгляд-рентген Сомова просвечивает ткань насквозь.

— С-с-сам себя не похвалишь… никто не похвалит? — наконец выдавливаю я. ― Всё, что на мне… заработано. У нас был договор.

Эх, голос предаёт. Заикаюсь, как испуганный ребёнок. Ненавижу себя за этот писклявый звук.

На его губах растягивается не улыбка, а настоящий волчий оскал.

― Не был, а есть! Договор в силе. Ты читала его через строчку? Или через лист? Наш договор не разрывается в одностороннем порядке. С твоей стороны, тем более. А побег ― грубое нарушение. Finita la commedia. Игра в куклы закончена. Надо было вести себя адекватно, а теперь… теперь будет по-моему. Ты думала я позволю тебе, вот так легко сбежать? М?

Да уж…

Что я могу на это сказать?

Мне 23, и чего я только не повидала. Порой складывается такое чувство, что у меня по жизни стоит бан на хорошее развитие событий. Но таращусь я сейчас на Сомова во все глаза не из-за этого.

Как это, чёрт возьми, договор в силе?

― А смеяться когда? ― уточняю ошарашенно.

― Когда дойдёт, можешь посмеяться.

― Давно дошло, что дно пробито... И тут скорее плакать хочется...

― Плачь, не плачь, жёнушка…

― Я тебе не жёнушка! ― срываюсь, но быстро беру себя в руки и пытаюсь донести до него факты. ― Миран, я подала на развод. Брак был фикцией, нас быстро разведут.

― С чего ты это взяла? Никаких заявлений не было. Ты моя законная жена на данный момент. И вот тебе мой новый оффер, — сверлит взглядом, проникая в самые потаённые уголки моей души, — возвращаешь украденные документы, рожаешь мне сына и свободна. В закат. На все четыре стороны. Как мечтала.

Слова врезались в сознание, не находя понимания.

Во-первых, сына? Какого ещё сына? О чём он?

И во-вторых, куда делось заявление?

То, что у него чердак потёк, я уже давно в курсе. Но не до такой же степени!

— Эм… — горло сдавило спазмом. — Ч-ч-что?! Мы так… — не могу даже произнести это вслух, меня всю трясёт на эмоциях. — Мы так не договаривались… Это была сделка! Твоя же формулировка: «никакого интима», «полгода, и прощай».

Сжимает переносицу, склонив голову, с видом человека, который устал повторять очевидное.

— В и о л а, — тянет, смакуя каждую букву. — Так и было. До твоего финта с побегом. До кражи документов. Пока ты не решила, что правила тебе не писаны. Всё. Точка. Ставки повышены. Родишь мне сына.

— Н-н-не... — мотаю головой. — Простите, Миран Фёдорович, ничем не хочу вам помочь.

Наклоняется и ставит ладони на мой стол. Широкие, со сбитыми костяшками. Стол под ними кажется игрушечным.

В пространство между нами врывается его запах, смешанный с холодным уличным ветром, парфюмом, и густой примесью жжённого металла. Последнее довольно неожиданно.

Чем он занимался? Почему от него пахнет, будто он резал болгаркой металлическую решётку?

— Хватит ёрничать! Теперь всё по-взрослому. Ты, Виола Сомова, моя жена. Фактическая. — отчеканил, не оставляя места сомнениям. — Будем работать над пополнением семьи. Новая реальность, привет.

Шок.

Лёд в животе.

Нет. Нет, он не может меня заставить… Я тяну носом воздух и выдыхаю. Слабо. Беспомощно.

— Это незаконно… э-э-э...

— Что? — он перебивает. — Что это? Произвол?

— Это просто варварство какое-то. Средневековье. Хуже… каменный век.

— Хм. Сто процентов. Ты хотела играть в опасные игры? Вот тебе и новые правила.

Инстинкт дёрнул меня подняться со стула. Я оттолкнулась от стола, и он среагировал мгновенно.

Один шаг, и я в клетке. Зажата между руками Сомова. Вдавлена его каменной грудью в стену.

Бам! Бам! Бам! Тарабанит за рёбрами его мощное сердце.

От него исходит жар. Бешеное дыхание обжигает лоб.

— Не дёргайся, — рычит приглушённо, касаясь губами уха. — Бежать некуда.

Цепенею всем существом. Моё собственное сердце колотится уже где-то в горле.

Я ведь не дура. В кафе посетители, персонал, но вокруг гробовая тишина. Ни единого звука. Всё оцеплено людьми Сомова. Как я побегу? Куда? Прорываться? Ну его на фиг, всё равно поймают.

Он отстраняется на пару сантиметров, чтобы видеть моё лицо. В тёмном взгляде уверенность хищника, который знает, что добыча уже его.

Руки опускаются со стены и ложатся на мои бока, чуть выше талии. Прикосновение сквозь тонкий шёлк платья обжигает. Крепкие пальцы сжимаются не сильно, но двусмысленно. Это не объятие. Захват. Физическое обозначение границ.

Осознание бьёт, как обухом. Какой у меня остаётся выбор?

Эх…

На подобное я не рассчитывала. Должен же быть какой-нибудь выход. Обязательно должен…

Ярость закипает в венах. Во рту привкус горькой желчи.

Выбор у меня был, но… я так наивно им воспользовалась…

Мне тогда казалось, что я такая умная, такая хитрая. Тупанула, со мной такое бывает.

Между самоиронией и самобичеванием тонкая грань. И самое главное не скатиться в жалость.

— Лучше бы я… — поднимаю подбородок повыше, встречаясь с ним взглядами. — Лучше бы я сквозь землю провалилась в тот день, когда ты ко мне обратился за «помощью»…

В глазах Сомова горит мрачная, непоколебимая решимость, выкованная в огне его гнева. Он видит мой страх, моё отчаяние. И это его не останавливает.

Одна его рука скользит мне на спину, прижимая к нему. Движение не грубое, но непреодолимое. В расширенных зрачках читается конец всех дискуссий. Точка невозврата.

— Лучше. Хуже. Поздно спохватилась, — шепчет в мой рот, почти касаясь моих губ своими. — Что могло быть хуже?

— Неудачно выйти замуж?

— Хах, — хрипло усмехается, — интересная постановка вопроса, но мне нравится. Ты сама развязала мне руки, Виола. Ладно. Хорош, трепаться. Поехали домой, дорогая супруга.

Что ж, по всей видимости, война только началась. И первое сражение я проиграла.