Отзывы на книги автора «Милан Кундера»

Мы все в плену застывшего взгляда на то, что есть важное, а что — незначительное, мы с тревогой приглядываемся к этому важному, в то время как незначительное тайком, за нашей спиной, ведет свою герилью, которая в конце концов изменит мир и нас, неподготовленных, застигнет впрасплох. (с) М. Кундера "Книга смеха и забвения"

Я люблю те книги, которые застигают меня врасплох. Пусть даже при этом шокируют. Главное - чтобы они реально заставляли пересматривать мою систему ценностей, разбивали границы условностей, заставляли перетряхивать мои приоритеты, разрушали стереотипы. И даже неважно, изменится ли у меня в итоге что-то в мировоззрении или я останусь при прежних своих мнениях, главное - чтобы исчезло у меня ощущение замыленности, чтобы пропала оскомина, которую порой вызывает всё происходящее вокруг нас.

И, конечно, в первую очередь такое воздействие на меня оказывает литература постмодернизма. Я не большой знаток этого направления, читаю постмодернистов не так часто, но отношусь к каждой книге, как правило, с большим любопытством и с большой благодарностью. И сейчас скажу почему.

Казалось бы, по определению, постмодернизм направлен на отрицание реальности как таковой, он выражает неприкрытый скептицизм, порой презрение по отношению к различным реальным явлениям в обществе, утверждает их надуманность, фальшь. ОДНАКО, как мы можем убедиться, именно с помощью средств постмодернистской философии мы можем наиболее адекватно воспринять окружающую нас реальность: вместо привычных и гладких формулировок нам бросают в лицо качественно новые по своему строению и содержанию тексты, которые - хочешь ты того или нет - в любом случае притянут к себе твое внимание. В статьях о постмодернизме часто цитируется характеристика этого направления, данная в одном из учебников по культурологии: "«отвязавшись» от всякой традиции, постмодерн в своём свободолюбии пошёл на крайности: стёр имена и даты, смешал стили и времена, превратил текст в шизофреническое приключение, в коллаж анонимных цитат, … смешал и уравнял святое и греховное, высокое и низкое" Эта цитата якобы приводит пример негативного отношения к постмодернизму. Для меня же эта характеристика - самая что ни на есть положительная, т.к. люблю всё конструктивно-нестандартное. И это первая причина моего неравнодушия к творчеству постмодернистов.

А вот вторая.
При моей огромной любви к классике хочу отметить, что я во время чтения классической литературы (особенно русской) проявляю себя все же ярко выраженным потребителем. Я жадно впитываю в себя все мысли, чувства, эмоции, наставления, которые так и льются на меня со страниц произведения. Да, я могу соглашаться или не соглашаться, но все это как-то неактивно, более в роли зрителя, созерцателя, слушателя.
А с постмодернистской литературой не забалуешь. Она тебя с первых же страниц вшвыривает в само произведение, где тебя начинает колбасить, швырять от стены к стене, постоянно заставляет сопоставлять, вспоминать, догадываться, перелистывать текст к началу, перечитывать, проводить параллели, да еще и время от времени лазить по словарям, справочникам или, на худой конец, гуглить в поисках доп.информации, необходимой для полного понимания текста. Уфф.
Ой как тяжело читать постмодернистские произведения. Как в тренажерном зале день провести.
За это и люблю такое чтение.

Ну а теперь, чувствуя, что вы меня уже проклинаете за то, что пока ни слова о самой книге не сказано, я заявлю следующее:
всё, что написано выше о постмодернизме и моем отношении к нему, до единого слова относится к роману Милана Кундеры "Книга смеха и забвения" (кстати, а вы в курсе, что и в имени, и в фамилии ударение падает на первый слог?).
Автор, судя по различным статьям, публикациям и интервью, не очень-то приветствует то, что его относят к постмодернистскому направлению. Я же, наряду со многими критиками, с удовольствием ему это звание присваиваю.

Книга состоит из 7 новелл ("вариаций" - как определяет форму сам автор), практически не связанных сюжетно (а некоторым покажется, что и идейно, - настолько всё неявно, как и всё у постмодернистов). В основе каждой "вариации" - бытовые зарисовки, реальные исторические факты, фантасмагорические ситуации (хм, один вечер поэтов чего стоит), аллюзии на литературу и музыку, бесконечные метафоры. Всё это замешано на элементах публицистики, где голос автора четок и понятен.
Итогом этого замеса является пестрая мозаика, вполне легко читаемая по форме и при этом для многих не очень удобоваримая по содержанию. И это тоже можно отнести к признакам постмодернизма.

Я сказала, что идейная связь всех новелл может показаться для многих скрытой и непонятной, но здесь я все-таки слукавила: идейная связь - в названии романа.
Эти два понятия - "смех" и "забвение" возведены Кундерой в ранг философских понятий, на которых пусть и не зиждется наша жизнь, но которые играют в ней или сцепляющую, или разрушительную роль. В романе эти два явления (которые в реальной жизни мы никогда бы, думаю, и не воспринимали как явления равного ранга) пропитывают каждую сцену, каждую зарисовку.
И "смех, и "забвение" представляются нам и на уровне частном, личном, и на уровне политическом, историческом. И смех здесь не легкий повод ухохотаться во время чтения книги. Он, скорее, вызовет скрежет зубов и тоску (как, к примеру, в обличительных монологах автора, направленных против тоталитаризма) или (как, например, в сценах похорон Пасселя или массового совокупления у Барбары) обнажит неприглядность человеческой жизни в принципе (что, безусловно, понравится далеко не каждому читателю). В романе Кундеры "смех" = "насмешка", насмешка судьбы, насмешка бытия.

Надо ли говорить, что тема памяти/забвения не могла не волновать писателя, чеха-эмигранта, прозаика-шестидесятника, с юношеских лет остро реагирующего на события в родной стране, выражающего сначала ярую поддержку прихода коммунистов к власти в Чехии (1948) и позже не менее ярое противостояние приходу советских войск в Прагу (1968). Многие читатели раздраженно обвиняют Кундеру в навязчивом пристрастии к теме Пражской весны. Я же могу сказать, что хоть в каждой новелле и есть то или иное упоминание пражских событий, но все же сфера авторских рассуждений гораздо шире оценки одного исторического факта. Всё, что нам показывает Кундера: соприкосновение человека и государства, разрушительная роль тоталитаризма в судьбах людей - всё это не частное, не местечковое.

Сила человека/государства - в памяти. Я так прочитала главный мессидж Кундеры.

Значение памяти на личном уровне раскрывается прежде всего через образ Тамины (героини одной из "вариаций", чешки-эмигрантки, потерявшей любимого мужа), которая перебирает в голове всё дорогое, что оставлено в прошлом (эта тема мне понравилась очень-очень! стремление сохранить каждую мелочь и сильнейшие переживания по поводу невозможности этого - как это понятно и знакомо!).

А что касается политического/исторического аспекта памяти и забвения, то для остроты понимания автор опять же вводит смех. Смех, превращающий многие серьезные явления в пародию (порой на грани черного юмора, что тоже является чертой постмодернизма). И тем самым позволяющий нам увидеть маразм происходящего на уровне властей и партий. Чего стоит, к примеру, история про товарища по имени Клементис, который заботливо надел собственную шапку на голову Клемента Готвальда во время его обращения к народу холодным днем 1948 года и который четыре года спустя был повешен и стерт со всех пропагандистских фотографий («от Клементиса осталась лишь шапка на голове Готвальда»). А тот факт, что до сих пор переписываются учебники истории, не из этой же области?

Я не могу сказать, что у меня к данному роману равно восторженное отношение. К примеру, фантасмагорическая сцена "Тамина и дети" вызвала у меня неприятие, граничащее с отвращением. Но, пожалуй, только это и вызвало мои негативные эмоции. Все остальное заставляло думать и благодарить автора за повод посмотреть на жизнь с непривычного ракурса.

Многие обвиняют Кундеру в чрезмерном увлечении темой секса. Я же это считаю настолько вторичным, если не третичным, что, спустя два дня после прочтения, уже и не помню этих сцен... На мой взгляд, его ироничность, порой издевка, которые сквозят в описании сексуальных действий героев, очень явно показывает отсутствие у Кундеры намерения написать порнографический роман.

Итак, из всех трех прочитанных мною книг Кундеры (еще были "Бессмертие" и "Невыносимая легкость бытия") считаю "Книгу смеха и забвения" самой сложной, но и....быть может....самой нужной для прочтения.

Простите, что так много написала (дочитал ли кто-нибудь до конца???). И это только часть мыслей, которые блуждают в голове после прочтения книги.... Не верите? Прочитайте сами - увидите, а может, и сами напишете еще больше.

Впрочем...

"Каждый человек страдает при мысли, что он исчезнет в равнодушной вселенной неуслышанным и незамеченным, а посему сам хочет превратиться во вселенную слов.
Но, когда однажды (и это будет скоро) во всех людях проснётся писатель, настанут времена всеобщей глухоты и непонимания"(с) М. Кундера "Книга смеха и забвения"

КНИГА ПРОЧИТАНА В РАМКАХ ИГРЫ «ДОЛГАЯ ПРОГУЛКА», ТУР VII.

Ещё одна книга, которая ждала шесть лет, прежде чем у меня дошли до неё руки. И в данном случае "промедление" оказалось не в её пользу: у "Невыносимой лёгкости бытия" было бы гораздо больше шансов мне понравиться, не будь в моём багаже университетского курса мировой литературы, а также какого-никакого собственного жизненного опыта — короче, будь я совсем наивной и необразованной. А так — это первый случай, когда я ставлю книге оценку "не понравилось", причём практически не колеблясь. Видимо, Кундера совсем не мой писатель. И я даже могу объяснить, в чём тут дело. Хотя ярым ценителям творчества, вероятно, дальше лучше не читать: ничего хорошего я сейчас не скажу.

Я убеждена, что хороший писатель — это тот, который заставляет своего читателя думать самостоятельно. Он может говорить о каких-то совершенно отвлечённых вещах. Может вообще никак не комментировать ситуацию или внутреннее состояние героя. Но хорошему писателю бывает достаточно одной фразы, обронённой героем, одного его жеста, чтобы читатель понял, как много за этим стоит. САМ понял — это-то и ценно. Нескольких как бы случайных, походя озвученных мыслей бывает достаточно, чтобы заставить читателя задуматься, начать анализировать, делать собственные логические построения. В принципе, задача писателя — только в том, чтобы дать читателю какой-то толчок. Потому что основное удовольствие, получаемое от книг, обуславливается теми процессами, которые происходят в нашем собственном сознании параллельно с тем, как разворачивается действие книги.

Кундера же являет собой пример прямо противоположного подхода. Беда не в том, что в его романе мало действия как такового (это обстоятельство меня обычно нисколько не смущает), — вся проблема в том, как он это действие преподносит. А именно: сообщает какой-то элемент сюжета, какое-то обстоятельство, какую-то характеристику героя или героини — и начинает тщательно его обсасывать и обмусоливать. И далее, на протяжении многих страниц, представляет вниманию покорного читателя бесконечную череду своих собственных измышлений, рассуждений, каких-то теорий и выкладок. Хочется воскликнуть: "Эй, товарищ, а как же я?! Оставь и мне хоть что-нибудь!!! Мне ведь тоже хочется хоть ненадолго включить свою голову!" Но тщетно. Стальные челюсти Кундеры будут жевать и пережёвывать скудную сюжетную канву, пока от неё совсем ничего не останется. А изголодавшийся в отсутствие полноценной интеллектуальной пищи читатель так и помрёт с голоду.

Вообще, весь роман похож на растянутую литературоведческую статью, посвящённую разбору какого-то коротенького, но содержательного рассказа, дающего обильную пищу для размышлений. Как водится, "критик" по ходу дела частично пересказывает сюжет, но только настолько, насколько этого требует понимание его собственных мыслей, — всё же основное место в тексте занимают его личные рассуждения по теме. И эту "статью", пожалуй, интересно было бы читать, если бы я была знакома с "первоисточником", имела бы о нём своё мнение и могла бы по ходу чтения сопоставлять его с мнением "критика"... А так — чтение теряет всякий смысл. Да, блин, может, для Кундеры это и открытие, но мыслящие люди обыкновенно читают книги для того, чтобы иметь возможность подумать САМОСТОЯТЕЛЬНО. Если же хочется просто почитать чужих мыслей — многовековое развитие философской науки оставило по себе немало стоящих трудов. До уровня которых Кундера со своей доморощенной философией уж точно не дотягивает.

Чего уж там, складывается такое впечатление, что Кундера считает своего читателя малограмотным идиотом. И это ощущение превращается в стойкую убеждённость в тот момент, когда автор зачем-то начинает В ПОДРОБНОСТЯХ пересказывать сюжет софокловской трагедии про царя Эдипа, посвятив этому целуй главу. ЗАЧЕМ?! Да, античные драматурги оставили по себе немало малоизвестных пьес, содержание которых может быть неизвестно широкой публике. Но уж история Эдипа не знакома, по-моему, разве что представителям откровенного быдла, которые с рождения только и знают, что семки лузгать да пивом запивать. Да даже если бы читатель и не знал, о чём речь, — для него мимолётное упоминание послужило бы толчком восполнить этот пробел в образовании. Но это только в том случае, если мы имеем дело с мыслящим читателем. Такому читателю было бы достаточно малейшего намёка... К слову, моё восприятие романа осложнялось ещё и тем, что я читала его сразу после Набокова, чей текст просто-таки кишит всяческими намёками и мимоходными упоминаниями, которые делаются как бы походя, между делом — и оставляют по себе столько неподдельного удовольствия. На фоне этого кундеровский подход выглядит особенно убого.

Вообще, надо отдать должное, иногда у Кундеры всё-таки встречаются интересные, стоящие мысли. Но всю их прелесть напрочь убивают многочисленные повторения, бесконечное переливание из пустого в порожнее.

В общем, осталось стойкое ощущение, что Кундера просто-напросто не уважает своего читателя. Но ещё больше, чем читателей, он, кажется, не уважает собственных героев. Они для него — всего лишь тряпичные куклы, с которыми он вправе обращаться как угодно небрежно. Кундера попросту жесток со своими героями. Даже не жесток, а возмутительно неряшлив в обращении с ними. В сущности, на их судьбы ему как будто даже совсем плевать: годы пролетают легко, практически ничего по себе не оставляя, герои бессмысленно стареют и умирают. Вообще, ощущение бессмысленности жизни применительно к кундеровским героям слишком уж часто возникает в процессе чтения. Стоило ли создавать их ради такой участи? Это относится не только к "Невыносимой лёгкости бытия" — роман "Бессмертие" в своё время оставил по себе такое же ощущение.

Ближе к середине книги всё это утомило настолько, что дочитывала уже без тени возможного удовольствия. Дочитала только потому, что читается, в принципе, легко: думать-то по ходу дела особо не приходится. Автор всё разжевал и в рот положил — не передать, как противно во рту от привкуса чужой слюны. Не знаю, может, кому-то и нравятся подобные способы прикорма. Мне — нет. В общем, потраченное время однозначно можно было употребить с большей пользой.

Это всё касается содержания. Единственное, что в подобной ситуации могло бы вытянуть книгу хотя бы до уровня "нейтрально", — это хороший язык. Но язык тут — примитивный, так что и говорить особо не о чем.

Тяжело далась мне эта книга, вроде и читать нечего, она маленькая по объему, читается легко, история развивается быстро, но тема книги - моя личная боль. В некотором роде, я тоже эмигрант. И каждый раз, возвращаясь на Родину, я задаю себе те же вопросы, которыми задавались герои книги. С каждым годом, я все больше отдаляюсь от той, прошлой жизни, в которой для меня, с каждым годом все меньше места. Со многими друзьями утеряна связь, со многими оборвется в ближайшем будущем, я вижу все это будто со стороны, как на рушащуюся, исчезающий участок земли, и воспринимаю это уже со спокойно-печальным принятием, ведь я сама выбрала для себя эту жизнь. И я ношу свою ностальгию по родному краю от отъезда к очередному возвращению, и даже, когда возвращаюсь, это тоже всего лишь "ностальгия — это страдание, причиненное неутолимой жаждой возвращения." Много в этой книге правильных рассуждений, много философии, много мудрости, много печали. Даже описание любви мужчины и женщины буквально просочено горьким привкусом печали, упущенных возможностей, боли, за ошибочно выбранный жизненный путь. Все так и есть. И от того тяжко читать, ибо правда глаза колет, особенно если пытаешься от нее сбежать, укрыться. Книга очень достойная, и я рада, что она внезапно вошла в мою жизнь, возможно не раз еще к ней вернусь, потому что она, как друг, который может быть рядом в трудную минуту и понимает всю глубину ностальгической печали по всему родному, оставленному в прошлом. А неведение - это то состояние, когда между близкими, родными людьми и эмигрантом пролегает пропасть, которую не преодолеть, которая тем шире, чем дольше эмигрант отсутствует. Хотя и часто возвращающийся растит свою пропасть, разве что медленнее, что можно сравнить с особо изощренными пытками.

«И какой-нибудь гениальный критик однажды покажет нам, насколько Кафка — писатель комический, насколько чувство смешного, весьма родственное тому, которым обладали Стерн и Беккет, наполняет все его творчество».
Гай Давенпорт

Милан Кундера, быть может, и не утверждает категорично, что Кафка- писатель юмористический, но настаивает: «Кафка не страдал за нас! Он развлекался за нас!» Доказательством чему служат комические эпизоды, то и дело встречающиеся в произведениях Кафки. Интересное наблюдение. По крайней мере, оригинальное. Именно с рассказа о проникновении юмора в серьёзную литературу и начинается эссе Кундеры. Далее следуют размышления об искусстве романа, о музыке эпохи модернизма и сложностях её восприятия, и небольшое исследование, посвящённое проблемам интерпретаций произведений искусств, с примерами. По мнению Кундеры, неточные переводы, «отвлечённая» литературная критика (в особенности выполненная по «методу Сент-Бёва»), искажение композиторского замысла при исполнении музыкальных произведений – всё это и есть случаи нарушения авторских завещаний. Нарушения, совершённые зачастую с благими намерениями: желанием понять и объяснить, привлечь внимание, сделать произведение доступным для широкой публики и т.п. Но иногда автор сам прямо и недвусмысленно объясняет, как нужно понимать его творение. И что с ним можно делать, а чего – нельзя. Например, нельзя читать.

Дорогой Макс, моя последняя просьба: все, что будет найдено в моем наследии (то есть в книжном ящике, бельевом шкафу, письменном столе, дома и в канцелярии или было куда-то унесено и попалось тебе на глаза) из дневников, рукописей, писем, чужих и собственных, рисунков и так далее, должно быть полностью и нечитаным уничтожено, а также все написанное или нарисованное, что имеется у тебя или у других людей, которых ты от моего имени должен просить сделать это. Те, кто не захочет передать тебе письма, пусть по крайней мере обязуются сами их сжечь.
Франц Кафка

«Но, как известно, на завещания плюют», - грустно замечает Милан Кундера. Интересная деталь: в финале эссе Кундера расскажет, как бы он поступил на месте Макса Брода. Но сначала речь пойдёт об интерпретациях, выносящих смертный приговор произведениям искусства.

Увы, нарушение авторского замысла при критическом анализе художественных произведений неизбежно, поскольку любая интерпретация несёт на себе «отпечаток» личности интерпретатора. Кстати, и эссе Кундеры не исключение. Так, в главе «Навязывание чувства вины» Кундера анализирует странную реакцию героя «Процесса» на обвинение («не совершив ничего плохого (или не зная, что плохого он совершил), К. тотчас начинает вести себя так, словно он виновен. Он чувствует себя виновным. Его сделали виновным. Ему навязали ощущение вины») и объясняет его поведение с точки зрения собственного опыта, а именно того «ощущения», которое возникает у члена тоталитарного общества, - необъяснимой уверенности, что «наказания без вины не бывает», и если за тобой пришли, значит, ты виновен.

Другое распространённое нарушение авторского замысла – это перевод. На примере одной фразы из романа «Замок» и трёх вариантов её перевода на французский язык, Кундера наглядно показывает, как меняется оригинальный текст по прихоти переводчиков. Желание улучшить авторский стиль, придать тексту благозвучность, исправить воображаемые ошибки – всё это понятно. Но откуда эта самодеятельность? «Вне всякого сомнения, можно было бы написать лучше ту или иную фразу в "Поисках утраченного времени". Но где найти такого безумца, который захотел бы прочесть улучшенного Пруста»? С другой стороны, складывается впечатление, что Кундера допускает в отношении художественных произведений только точный буквальный перевод. Но даже дословный перевод не всегда соответствует замыслу автора «по духу». Поясню на примере: существует два перевода на русский язык романа Генриха Бёлля «Ansichten eines Clowns», с двумя разными названиями: «Взгляды клоуна» и «Глазами клоуна». Может быть, первый вариант перевода более точный, но второй - лучше.

Любопытно, что «сложности перевода» проявились и в самом эссе Кундеры – в неузнаваемых (на русском языке) цитатах. По-видимому, переводчик эссе решил не использовать существующие варианты переводов из Пруста, Гомбровича и т.д., а самостоятельно перевести встречающиеся в тексте Кундеры цитаты. Так, знаменитая фраза Гарри Уилбурна из романа «Дикие пальмы» Фолкнера неожиданно приобрела следующий вид:

…Когда она ушла из жизни, из жизни также ушла половина воспоминаний; а если я уйду из жизни, значит, уйдут из жизни все воспоминания. Да, подумал он, между печалью и небытием я выбираю печаль.

«Между печалью и небытием». Ну, да... Для сравнения текст оригинала: «when she became not then half of memory became not and if I become not then all of remembering will cease to be. -Yes he thought Between grief and nothing I will take grief».

Но, возвращаясь к нарушенному завещанию Кафки, Кундера отчасти понимает решение Брода, но только отчасти:

Как бы поступил я сам, окажись я в положении Брода? Желание покойного друга для меня закон; с другой стороны, как можно уничтожить три романа, которыми я бесконечно восхищаюсь, без которых не могу вообразить себе искусство нашего века? Нет, я не смог бы подчиниться безоговорочно и буквально указаниям Кафки. Я не смог бы уничтожить его романы… Но я бы расценил свое неподчинение (неподчинение, строго ограниченное этими тремя романами) как исключение, на которое я пошел под свою ответственность, на свой собственный моральный риск, на которое я пошел, как тот, кто преступает закон, а не тот, кто не признает или отрицает его. Именно поэтому, не считая данного исключения, я бы исполнил все пожелания из «завещания» Кафки точно, осмотрительно и полностью.

Очень правильная и достойная позиция, на мой взгляд. Но почему бы тогда тем, кто придерживается подобной точки зрения, самим не выполнить волю Кафки, и не читать дневники, письма, неоконченные новеллы? Это было бы логично и последовательно, не правда ли? Но в эссе Кундеры мы встречаем:
«Я проходил мимо борделя, как мимо дома возлюбленной» (дневник (Кафки), 1910 год, фраза, выкинутая Бродом)».
«В своем дневнике Кафка такими словами определяет романы Диккенса»...
«В своем дневнике, датированном 1911 годом, он (Кафка) рассказывает»…
И почему на завещания всегда плюют?

Так.
Мне обещали серьёзную, глубокую, насквозь пронизывающую книгу.
Действительно, Кундера и впрямь глубоко копнул. Постичь философию говна, по-моему, до него никому не удавалось (или я что-то пропустила?).
Самое обидное, что сюжет-то в этой книге имеется. И довольно занимательный сюжет. И слог у автора неплохой, и попытки разобраться в причинах тех или иных человеческих поступков интересны... Но кабы он этим и ограничился. Ан нет, Остапа понесло.
Теперь, благодаря этой великофилософской книге, я знаю, что:
а. Во всех сексуальных проблемах чехов виноваты проклятые советские оккупанты.
б. Русские сволочи опять всё испортили.
в. Советские солдаты, появившиеся в Праге в 1968 году, впервые увидели женские ноги ("Они, должно быть, чувствовали себя в Праге, как на планете, выдуманной писателями-фантастами, на планете невообразимо элегантных женщин, которые демонстративно выражали свое презрение, вышагивая на длинных красивых ногах, каких не увидишь в России последние пять или шесть столетий" - цитата)
О, да. Наши женщины в 60-х годах мини не носили, а если и носили, то ноги у них, конечно, кривые, короткие и безобразные. Где уж им до чешек.
Про эпизод с сыном Сталина даже говорить не хочу. Плакала-рыдала.
Глубокая книга, да-а-а...

Милан Кундера рассказывает в этом романе об эмиграции и о возвращении домой после эмиграции. Или даже скорее о том, возможно ли это возвращение.

Два героя эмигрировали из Чехии после событий 1968, 20 лет пробыли каждый в своей стране и встретились по дороге домой.

Ирена родом из Праги, провела эти 20 лет эмиграции во Франции. Она овдовела, вырастила детей, нашла себе мужчину с деньгами. В Прагу она особо возвращаться не хотела, она наезжает сюда временами из-за работы своего мужика. Мужику Прага ужасно нравится, и ей это по идее должно быть приятно, но ее коробит этот восторг туриста. Кундера тщательно препарирует ее ощущения. Он кстати тоже эмигрировал во Францию и начал вскоре писать по-французски (мое почтение!). 

Ирена проживает странные чувства. Она и рада видеть места своего детства и не рада в то же время. Она испытывает ностальгию, которую Кундера описывает как страдание неведения , ярче всего заключенного во фразе «Ты далеко, и я не знаю, что с тобой». 

Встреча с друзьями тоже прошла не очень удачно. Друзья не хотели особо слушать, как она жила во Франции, не захотели пить французского вина, которое она привезла. Стали пить привычное пиво. Здесь я полностью разделяю их выбор, никогда бы не выбрала кислое французское вино, если можно взять чешское пиво. «а впрочем, не является ли пиво, которому гости отдали предпочтение, святым напитком искренности? зельем, рассеивающим любое лицемерие, любую комедию хороших манер? побуждающим своих любителей всего лишь невинно мочиться, простодушно толстеть?» - спрашивает Кундера. 

Йозеф тоже не особо хотел приезжать в Чехию. Ему больше нравилось быть в Дании, оплакивать свою жену. Он отправился в чешскую провинцию, чтобы навестить брата и его семью.

Я заметила, что когда Милан Кудера пишет о Чехии, то действия обычно происходят либо в Праге, либо в каком-то маленьком городке без названия. И никогда в его прозе ни фигурирует его родной город Брно, второй крупный город после Праги и сердце Южной Моравии. Возможно ему до конца своей жизни было больно о нём писать. Но каждый раз, когда он говорит о каком-то чешском городке, я всегда представляю себе Брно. 

В общем Йозеф приехал в свой родной город, чтобы узнать, что у него со своей семьей больше нет ничего общего. Что они так долго не общались друг другом, чтобы не создавать лишних проблем оставшимся в Чехии, что стали друг другу чужими. В крупных вещах и по мелочам. Он увидел свои часы на руках брата, он сам оставил ему всю свое имущество, когда сбегал, но ему всё равно было больно. После смерти отца брат присвоил себе дом, но Йозеф думал больше о картине, которая осталась в его квартире, и которую потом забрал его отец, повесил в своем кабинете, а позже завещал эту картину своей невестке. Йозеф хотел забрать картину, но так и не решился заговорить об этом. 

Все было ему странно, и семья, и город, даже родной язык звучал для него странно. Был такой момент в тексте, когда брат говорит Йозефу: «слышал, ты там женился». «Да,» - отвечает тот и испытывает облегчение, что вопрос сформулирован именно таким образом, и Йозефу не нужно лгать, отвечая на него. Ведь если бы вопрос звучал как «ты женат?», ему пришлось бы или соврать или рассказать о смерти супруги. Ни того, ни другого ему делать не хотелось.

Йозеф с облегчением отправляется домой в Данию. Ирена пока остается в Праге, но и с ней ясно, что долго она там не пробудет. Милан Кундера тоже не вернулся, в Чехии  он оставался гостем. Потому что иногда домой возврата нет, как бы ни хотелось. А иногда и не очень-то хочется.

Говорят, что вначале студент работает на зачетку, а потом она на него. У писателей похожая ситуация: вначале автор работает на имя, затем оно на него. И многие этим пользуются. Но не Милан Кундера. Он молодец - он все еще работает, хоть имя его в топе знаковых авторов XX-XI веков.

В своем новом творении писатель до боли лаконичен: короткие главки, едва ли 200 страниц, и при этом он совершил невозможное, сумев подвести итог своего необъятного и просторного творчества в маленькой, тоненькой, по-несерьезному серьезной книге.

Если взяться за пересказ сюжета, то пожалуй, ничего не выйдет. Что можно сказать? Четыре друга в одно и то же время, но в разных местах думают о схожих, но при этом различных вещах, периодически пересекаются и говорят, и рассуждают, и снова говорят, и всем как-то грустно и незначительно. Порой, не понять откуда, вклиниваются вставные новелки о Сталине и его команде, да, Кундера не был бы Кундерой без советщины и латентной критики тоталитаризма. В чем же смысл? В названии книги - это же торжество незначительности, здесь любая мелочь, пустячок пустячков играют первую скрипку. Так постаревшие друзья, Париж, трагедии и личные драмы, параллельно-фантастический советский мир далекого прошлого складываются в отличный цельный пазл. И это здорово!

Писатель вновь экзистенциален, и порой возвращается к темам, затронутым еще в "Вальсе на прощание", размышляя о смысле человеческой жизни, о счастье, о свободе выбора (ну просто верните мне мои 40е), и читатель с грустью вынужден признать, что декорации меняются, времена меняются, но проблемы и вечные вопросы остаются теми же.

В "Торжестве незначительности" прекрасно все, даже образы, странные и не всегда приятные (слово «пупок» набьет оскомину, но под конец вы поймете, что в нем-то и скрыт глубинный смысл), и все же именно через них просвечивает сакральная истина все столь же легкого и столь же невыносимого бытия. Автор, словно мастеровитый кукловод, талантливо дирижирует своими героями-марионетками, чтобы те играли жизнь... вот такой Шекспир 21 века.

Это книга, которую непременно хочется иметь всегда под рукой, чтобы что-то перечитать, о чем-то подумать, или просто подержать в руках, размышляя о бесконечности. Читая Кундеру, порой ловишь себя на мысли, что схожие мысли приходили и тебе в голову, просто ты не сумел их правильно выразить. А он смог.

Задумалась, имею ли я моральное право писать эту рецензию? Возможно, мне не нужно было браться за чтение, так как

- о многих романистами из этой работы знаю в силу общего развития, но не читала;

- о некоторых именах услышала впервые;

- произведений самого Милана Кундеры, кроме этого эссе пока не читала.

Нельзя же браться за блестящую литературоведческую работу, не будучи знакомой с обсуждаемым материалом. Но я взялась и не смогла оторваться.

Что со мной происходило во время чтения:

- хотелось прочитать Рабле и Сервантеса, которые по мнению Кундеры, принесли в европейский роман юмор и с этого момента идёт отсчет развития настоящего европейского романа;

- прочитать для начала хотя бы одну книгу Кундеры, начать, наверно, с Шутки;

- перечитать Войну и мир Толстого, Преступление и наказание Достоевского, рассказы Чехова и Горького;

- послушать Стравинского, Баха и попытаться сравнить их с Чайковским и Вивальди;

- сходить на рок-концерт и испытать экстаз;

- страстно захотела прочитать Кафку, пусть я даже мало что пойму в его романах, читать Кафку всего, начать с Процесса и постараться не разочароваться.

Захотела и сделала подборку по прочтении "Нарушенных завещаний".

Францу Кафке и его другу Максу Броду, благодаря которому мир узнал Кафку, посвящена половина книги, даже больше. Чуть меньше Стравинскому и Леошу Яночеку. Леош Яночек - чешский музыкант, композитор, друг Кафки и Брода. Он один из тех, о ком узнала впервые из того эссе.

В биографиях и мемуарах нередко встречала информацию о том, что литературные завещания не выполняют. Думала, что книга именно об этом. Она в том числе и об этом, но главный герой здесь роман, история европейского романа.

Из того что запомнилось как этапы истории европейского романа по Кундере:

- изобретение юмора;

- отказ от моральных оценок (но не морали) "Прекращение действия моральных оценок не означает аморальности романа, в этом его мораль. Это мораль, которая противостоит неистребимой человеческой привычке судить мгновенно, безостановочно, всех и вся." ;

- соединение разных исторических эпох;

- сексуальность выходит из-под покрова романтизма и показана неотъемлемой реальностью "Кафка обнажает экзистенциальные аспекты сексуальности: сексуальность в противодействии любви; чуждость другого как условие, как требование сексуальности; двусмысленность сексуальности: ее волнующие и одновременно отталкивающие стороны; ее чудовищную незначительность, которая ни в коей мере не ослабляет ее пугающую власть, и т.д.".

От романтизма к модернизму, от музыкальной композиции к композиции романа, через историю музыки и историю романа, не забывая о философах и художниках, Кундера рассказывает о любимом им модернизме, о любимом им Кафке, о нелюбимом им Максе Броде и завещании Кафки.

Читала по диагонали страницы с особым погружением в теорию музыки, всегда скучно и грустно, когда малопонятно.

Это как небольшое затмение, после опять с интересом узнаешь о сложностях перевода с интересными примером рассказа Хемингуэя “Холмы, что белые слоны”, обвинениях Оруэлла в "пропаганде тоталитаризма", своеобразной защите Маяковского, и опять о завещании Кафки.
Брод не исполнил просьбу Кафки, но имел ли он право обнародовать саму просьбу, если завещание неправомерно и невыполнимо.

Тем самым Брод подал достойный пример, пример неповиновения покойным друзьям; юридический прецедент для тех, кто хочет перешагнуть через последнюю волю автора или же обнародовать самые заветные его секреты.

Можно ли сжечь, уничтожить главные труды всей жизни своего друга?

Как бы поступил я сам, окажись я в положении Брода? Желание покойного друга для меня закон; с другой стороны, как можно уничтожить три романа, которыми я бесконечно восхищаюсь, без которых не могу вообразить себе искусство нашего века? Нет, я не смог бы подчиниться безоговорочно и буквально указаниям Кафки. Я не смог бы уничтожить его романы. Я сделал бы все возможное, чтобы опубликовать их. Я действовал бы в полной уверенности, что там, наверху, мне в конце концов удастся убедить автора, что я не предал ни его самого, ни его произведения, совершенство которых было для него так важно. Но я бы расценил свое неподчинение (неподчинение, строго ограниченное этими тремя романами) как исключение, на которое я пошел под свою ответственность, на свой собственный моральный риск, на которое я пошел, как тот, кто преступает закон, а не тот, кто не признает или отрицает его. Именно поэтому, не считая данного исключения, я бы исполнил все пожелания из «завещания» Кафки точно, осмотрительно и полностью.

Мы сегодня читаем многие романы, среди них часто бывают незаконченные, благодаря тому, что нарушены завещания. Рукописи не горят.

Милан Кундера безусловно мощный психолог. Причём психолог по всем статьям. Он отличнейшим образом разбирается как в мужской, так и в женской психологии, для него не составляет труда проникнуть вглубь осознанных и бессознательных пластов хоть молодого человека, хоть мужчины или женщины так называемого среднего возраста, и вместе с тем когда приходит пора что-то написать о зрелом, а то и пожилом человеке, то он делает это с лёгкостью и одновременно с устрашающей глубиной проникновения. Вообще когда читаешь строки и главы о том или ином персонаже, то кажется, что присутствуешь на своеобразном психологическом вскрытии — мастер психоанализа показывает и разбирает на составные части самые мелкие детали внутреннего мира героев этой книги.

Вместе с тем Кундера неплохо понимает социально-психологические нюансы и движения, и в особенности та глубина и та буквально попиксельная картинка такого социального явления, как эмиграция, рассмотрена им и продемонстрирована с громадным увеличением, когда уже самые мелкие крохи приобретают и вкус и цвет и запах и объём.

И построенный на слиянии и одновременно на пограничье, на стыке, на фронтире личного и социального роман, помимо своей злободневной остроты, написан таким великолепным литературным языком, что просто вносишь Милана Кундеру в списки своих любимых авторов и пополняешь свою коллекцию электронных книг старыми и новыми — нечитанными ещё произведениями Кундеры.

Интеллектуалы могут начать кидаться в меня...чем там им будет угодно, но я всё-таки выскажусь: Кундера странный. И для меня это его главное отличие от его современников-писателей. Он может из экзистенциалистского пассажа незаметно перетечь в описание элементарного соития без любви, а читатель в это время даже не подумает, что автор потерял мысь, как было бы, пожалуй, с текстами других писателей. Он сложен для восприятия, несмотря на то, что проблемы у его героев простейшие: безответная любовь, страх смерти, нелады в семье и т.д. И даже рассказано о них очень просто, не считая философско-культурологических отступлений. Вроде всё так, как я не очень люблю, - а оторваться не получается. Вот она - странность, о которой я говорю.

"Бессмертие" - роман и простой, и философский одновременно. История двух сестёр - Аньес и Лоры - очень разных, с совершенно разными жизненными ценностями, была бы совершенно заурядной, если бы не второстепенные геори и их пересекающиеся жизненные пути. Они-то как раз и несут основную нагрузку, являясь олицетворением взглядов писателя, который на момент написания романа уже был гражданином Франции, но писал ещё по-чешски. Своими "отступлениями", в которых фигурирует и Гёте, и Хемингуэй, и он сам, как автор передаваемой книги, и даже его "Невыносимая лёгкость бытия" (собираюсь, мол, написать книгу с таким названием, а говорят, что у кого-то вроде уже такое было) наряду с вымышленными персонажами, Кундера успевает высказаться и об устройстве мира, и о политике, и о бессмертии творцов. Стоит ли бессмертие того, чтобы к нему стремиться? А что если в памяти потомков ты останешься с перекошенной рожей, потому что журналист сделал неумелую фотографию?

Мне показалось, что его мировосприятие всё же очень пессимистично. Современные тенденции, пестуемые имагологами ( не уверена, но думаю это кундеровское новообразование) его не привлекают, потому что они непродуманы и к тому же бесполезны...

...права человека вновь поселились в словаре нашего времени; я не знаю ни одного политика, который бы десять раз на дню не говорил о "борьбе за права человека" или о "нарушении прав человека". Но людям на Западе не угрожают концлагеря, и они могут говорить и писать все, что вздумается, так что чем больше борьба за права человека обретала популярность, тем больше она утрачивала всякое конкретное содержание, пока в конце концов не стала некоей тотальной позой всех по отношению ко всему, некоей энергией, обращающей все человеческие хотения в право. Мир стал правом человека, и все стало правом: желание любви - правом на любовь, желание отдыха - правом на отдых, желание дружбы - правом на дружбу, желание ездить на запрещенной скорости - правом ездить на запрещенной скорости, желание издать книгу - правом на издание книги, желание кричать ночью на площади - правом кричать на площади. Безработные имеют право захватывать магазин с дорогими товарами, дамы в манто имеют право купить икры, Брижит имеет право парковаться на тротуаре, и все, безработные, дамы в манто и Брижит, принадлежат к одной и той же армии борцов за права человека.