Воробышки

 
Он шёл по Миру в гордом одиночестве.
Весь Шар Земной принадлежал ему.
Никто не называл его по отчеству,
и, слава Б-гу. Шёл без «почему»:
наученный лишь на себя рассчитывать,
когда решал проблем вселенских рой.
И вдруг… услышал глас весьма
рачительный:
«Остановись! Глаза свои раскрой».
 
 
И он раскрыл. И он увидел девушку.
Хорошенькую. В сереньком пальто.
Воробышков она кормила хлебушком.
А за домами эхом долото
напоминало о биеньи сердца,
о сонме нерешённых важных дел…
Себя заставив бегло оглядеться,
не понял он, с чего вдруг так вспотел.
 
 
А девушка, кивнув, сказала: «Здрасте.
Сегодня, право, очень шумный день…»
Он воробьёв вспугнул, случайно хрястнув.
Те моментально начали галдеть.
Так и стоял: большой и неуклюжий,
забывший, что ему всё по плечу.
Их разделяла маленькая лужа,
и он шагнул, не пожалев ничуть.
 

23 июня 2012 года

Осколки лжи

 
Как доказать, что человек хороший,
тем, кто его хотел оклеветать?
На публике набить им молча рожи?
В рот вставив пальцы, громко освистать?
 
 
Кто помогает навострившим уши
сердца очистить от осколков лжи?
Их не пугает, что черствеют души.
Не знаю… Я пытаюсь. Тем и жив.
 
 
Мужик, окстись! Зачем ты мечешь бисер?
Зачем рисуешься, убогий правдолюб?
Всё хорошо. Всё просто. За… кулисье
смешало пониманье… Честен? Груб?
 
 
Застыв по сторонам сермяжной правды,
разделены мы ею как стеной.
И выглядит смешной моя бравада.
Меж глупостью и ней – я коренной.
 
 
Я, пыл и гнев сдержав, промолвлю сухо:
«Всё сказанное полуправда или ложь».
Мои попытки выглядят прорухой.
И храп норовистый всем слышен как скулёж.
 
 
Им имя легион. Они повсюду.
Мешает нам их задушевный тон
почувствовать, по ком звенит посуда.
Но я зануда… Кто сказал «долдон»?
 
 
Меня пугают злоба, глупость, серость,
бессилие и тонкости мои.
Когда бы муза сделалася стервой
да крикнула с издёвкою: «Смоги!»
 
 
И я бы смог отправить всех подальше.
И тех, кто передёргивать горазд.
И тех, кто равнодушен к честной фальши…
Терпел и стерпит спичи наши растр.
 
 
Нам много врали. Мы привыкли верить
ниспровергателям. Туды их всех в качель!
Утоптаны в навоз жарптичьи перья,
но всё-таки слышна виолончель.
 
 
Придумал я её сейчас, возможно,
последним глупым аргументом «за»
то, что Мир ещё не безнадёжен,
что лжи осколок вымоет слеза.
 
 
Как доказать, что человек… хороший
всем равнодушным, слушающим ложь?
Позвольте, я присяду на дорожку.
Я не скажу, куда мне невтерпёж.
 

24 июня 2012 года

Круизный лайнер

 
Круизный лайнер «Сент-Луис»
покинет утром порт.
Чуть более девятисот
людей взойдут на борт.
Их ждёт опасный долгий путь.
От… чаяния полн
круизный лайнер «Сент-Луис»
предастся воле волн.
 
 
А накануне капитан
команде даст наказ
как с пассажирами вести
себя на этот раз.
Всего двенадцать из двухсот
не слушают его…
Плывёт, плывёт корабль от
опасных берегов.
 
 
Канал Английский позади
и курс взят на Бискейн.
Смеются, плачут и молчат
глаза: – А зохен вей!
Круизный лайнер «Сент-Луис»
для них последний шанс
спасти детей, спасти себя,
(всего уже лишась).
 
 
В салоне там, где первый класс,
сняв фюрера портрет,
гер капитан сперва хотел
открыть для них буфет.
Но позже он решил отдать
под синагогу зал.
Во всём евреям помогать
команде приказал.
 
 
– Гер капитан³, спасибо Вам
за пищу и уют.
– Гер капитан, спасибо Вам.
Теперь нас не убьют.
Кубинским консульствам уже
заплачено сполна.
В круизный лайнер «Сент-Луис»
с размаху бьёт волна.
 
 
Наладилась на судне жизнь.
Возможно, лишь порой
из дюжины один – другой
вдруг нарушал покой
нацист… Куплетом ли, словцом…
Так это не беда.
Круизный лайнер «Сент-Луис»
сейчас и навсегда.
 
 
                    * * *
 
 
Лицом не выдаст капитан
тревоги ни на грамм.
Он не расскажет никому
про тексты телеграмм,
которые летят к нему,
пугая и страша,
что пассажиров девять сот,
похоже, зря спешат.
 
 
Круизный лайнер «Сент-Луис»
тринадцать дней в пути.
Гаваны профиль восстает
из выдохов: – Пусти!..
Но тщетно. Не пускает их
сменившаяся власть.
И остаётся им рыдать,
молится или клясть.
 
 
Судьбу?.. Нет! Стоек капитан:
он повернул корабль.
И вот Америка их цель.
Ещё одна спираль.
Увы. Не сжалилась судьба.
И тут – опять отказ.
Из Гамбурга пришёл давно
обратно плыть приказ.
 
 
                    * * *
 
 
Круизный лайнер «Сент-Луис»
плывёт… плывёт назад.
Не смеет больше капитан
смотреть глаза в глаза,
осознавая что везёт
он столько душ на смерть.
Круизный лайнер «Сент-Луис»
вдруг превратился в клеть.
 

 
Не президенты, не послы,
не Б-г, а только он —
гер Шрёдер – судна капитан
обязан выиграть кон.
Круизный лайнер «Сент-Луис»
не может быть тюрьмой,
и если стал опасным дом,
он не пойдёт домой.
 
 
Посадит судно он на мель
вблизи Британских вод.
И, чтобы ни было потом,
он судно подожжёт.
А после… Главное сейчас
не возвращаться в порт,
остаться в Англии, а там
возможен поворот.
 
 
Но, видит всемогущий Б-г,
чужое горе ймёт:
Европа сжалилась – она
всех беженцев возьмёт.
И невдомёк счастливым им,
что нет у чаши дна,
что в десяти неделях ждёт
их всё равно война.
 
 
А так… Не зря проделан путь
был в десять тысяч миль.
Девятистам смертям тогда
спасенье подарил.
Что снилось Рузвельту потом?
Что снилось тем другим,
цинично, сделав ставкой Жизнь,
устроившим торги?..
 

 
                    * * *
 
 
А что двенадцать? Был один —
у Абвера шпион.
Тогда ценнейший документ
доставил с Кубы он.
Потом погиб (в конце войны),
но не о нём рассказ —
о Праведнике Мира, что
те сотни жизней спас.
 
 
Круизный лайнер «Сент-Луис»
был сдан в металлолом,
и только память и хранит
преданья о былом.
Предательство и героизм,
нацизм и холокост…
Круизный лайнер «Сент-Луис»
плывёт в мерцаньи звёзд.
 

27—28 июня 2012 года

Под пятой ступенькой

 
Ну здравствуй.
              Молчишь?
                 Ну молчи, и при этом, ну здравствуй!
Ключи, где всегда:
                    под дощечкой на пятой ступеньке.
Прошу, научи, как в дальнейшем
                                         не строить препятствий.
Стою на морозе без шапки вихрастый не Сенька.
 
 
Ну, здравствуй. Ты можешь молчать,
                                            если так тебе легче.
Я знаю, никто не сумеет соткаться из звуков.
А вот из молчанья – куда вероятней.
                               Всмотрись в этот вечер.
Всмотрись в эти краски. Безмолвье
                                           способно на трюки.
 
 
Ну здравствуй, моя невидимка.
                             Всё бродишь кругами?
Всё думаешь, стоит ли этому типу открыться?
Ты мне предлагаешь сложить из стихов оригами,
а я тебе снова под пятой ступенькой порыться.
 
 
Ну здравствуй. Не стоит пытаться умерить дыханье.
Твоё появление дело каких-то столетий.
Глядят на меня, не мигая, из чьей-то лохани
созвездия. Тесно им, бедным, на этой планете.
 
 
Журавлик уснул на дощечке, ручною синичкой.
На нужной дощечке… Какие звучащие краски!
Мой Боже, как долго не гаснет зажженная спичка.
Задуть – не задуть?
            Пусть ожог станет нужною встряской.
 
 
Ну здравствуй, родная.
                        Молчи и позволь мне собраться.
Казалось, я все рассчитал
                            в своём сказочном царстве.
Но снова дрожу, как былинка, боясь аберраций.
Запомни, под пятой ступенькой. Под пятой.
– Ну здравствуй!
 

8 июля 2012 года

И. С. Б
(В которое море?..)

 
Два голоса лились.
   Два голоса слились.
      Два голоса вились,
   как локоны Девы.
Два сердца не бились.
   Два сердца разбились.
      Два сердца влюбились
   в небесном напеве.
И тот, что был первым,
   просил нас поверить
      отпущенной мере
   сполна отдаваться.
А тот, что перечил,
   был просто доверчив.
       Похожий на вечер,
   он к истине крался.
 
 
О чём они спорят?
   Кому они вторят?
      В которое море
   рекою впадают?
Чуть слышно о Б-ге.
   О смерти – немного.
      О жизни… дорогой
   от споров страдая.
Порою как дети
   в мерцающем свете,
      приветствуя ветер,
   смолкая с закатом,
начнут по-иному,
   как будто в истоме,
      шептаться о доме
   под пульса стаккато.
 
 
А небо прекрасно. Да-да.
   А солнце прекрасно. Да-да.
      А дети прекрасны. Да-да.
   Нет смысла перечить.
А звёзды не гаснут. Да-Да.
   А девы прекрасны. Да-да.
      И всё не напрасно. Да-да.
   Их должно беречь им.
Пусть льются без меры,
   не правдой, так Верой:
      неясно, кто первый…
   в соитье согласьем.
Два голоса – оба
   текут на дорогу
      дыханием Б-га.
   И мир так прекрасен.
 

10 июля 2012 года

«Спасибо»

…Рудольфу Баршаю

 
Разговаривать было опасно:
                            смертельно опасно.
Но не страх был причиной молчанья
                                    весенним тем днём.
Тишина… (не вино и не слово)
                              казалась им красной.
Лишь коробка конфет украшала
                              тот странный приём…
 
 
                    * * *
 
 
Человек приехал к Шостаковичу.
Просто так приехал невзначай.
Человек приехал к Шостаковичу
не работать. Даже не на чай.
 
 
В цирк сходил с ребёнком… и приехал.
Предварительно, конечно, позвонил.
Вроде люди ходят в цирк для смеха.
Человек же в цирке приуныл.
 
 
Прыгала собачка по роялю.
– Это что, простите, за сумбур?
– Рр-ав-в. Я Шостаковича играю.
Правда ли, весёлый каламбур?
 
 
«Дмитрий Дмитриевич, знаю, как Вам трудно…
…Я могу.
         Свободен…
                    Хоть сейчас».
Ехал он, не думая подспудно,
для чего.
            Так… помолчать.
                                  На час.
 
 
Человек приехал к Шостаковичу
в феврале иль раннею весной,
несмотря на «Правду»… к Шостаковичу.
Год стоял тогда сорок восьмой.
 
 
                    * * *
 
 
…разговаривать было опасно
                           и с собственным эхом.
Они пили вино и молчали:
                     не рыбы, а глыбы.
И когда опустела бутылка —
                       гость встал, чтоб уехать,
а хозяин, пожав ему руку,
                      промолвил: – «Спасибо».
 

11 – 12 июля 2012 года

Лепесток дыхания

…Олегу Дорману

 
Он нёс свечу.
         Огонь дрожал, как сердце.
Он нёс свечу
         под проливным дождём.
Он сам дрожал,
         не в силах опереться,
боясь упасть.
       Он знал, что был рождён
и предназначен
 этот путь проделать.
Не поскользнуться,
   сдюжить, донести.
Гроза в бессильи
          из-за туч кряхтела,
пытаясь рыком
          скалы сотрясти.
 
 
Он нёс свечу как звук,
                  как слог, как ноту,
шатаясь и скользя.
              Дрожал  и нёс.
Бросались в стороны
              лисицы и еноты.
Ступнями босыми
             взмывая на утёс,
он думал не о крыше,
                не о хлебе…
Одна лишь мысль свербила —
                         не упасть.
Над ним сгущало черноту
                        в  бессильи небо
и разевало молниями
               пасть.
 
 
Он нёс свечу
         как лепесток дыхания,
сам на ветру дрожа,
                 как лепесток.
Он лился нотами,
            он шелестел стихами,
он озарял
   свечой своей Восток.
Он шёл, почти что
          ставши полыханьем,
и потому, что знал
                  наверняка,
что нужен он,
              что, затаив дыхание
его так ждут, там,
                у
                 дверного косяка.
 

13 – 14 июля 2012 года