Триптих
«Среди галдящей пустоты»
Не меньше… (Поскорей)

 
Доверяй в этом мире себе одному,
но при этом, пожалуйста, верь.
Все дороги ведут только в эту страну,
и всегда их не меньше, чем две.
В чём же выбор тогда? В чём таится подвох?
Есть ли разница? Есть ли резон?
Кто-то шепчет подсказки, но кто он, мой бог,
и куда приведёт горизонт?
 
 
Доверяй в этом мире себе одному,
но, пожалуйста, будь справедлив.
Ветер дружески хлопнет ладонью в корму
и напутственно скрипнет прилив.
Ты куда-а-а?.. Это ветер смеётся опять.
Ты куда-а-а-а?.. Я к тебе. Я к тебе.
А стихи никогда не напишутся вспять,
как не станет доступней Тибет.
 
 
Доверяй в этом мире себе одному,
если звёзды легли на ладонь.
Кто-то крабом ползёт одиноко по дну.
Кто-то прячет волшебный огонь.
Сохрани. Не забудь. Сбереги. Донеси.
Эге-ге-гей-й-й, не пугайся, мой брат.
Это чайка свободы летит в небеси.
Это строки текут серебра.
 
 
Доверяй в этом мире себе одному,
но пытайся любить и искать.
Ты поверь: в миг, когда я свой взгляд
подниму,
сгинут тенью и страх, и тоска.
Не грусти, даже если сейчас ты один.
Не кручинься, не надо, мой бог.
Все дороги ведут… Поскорей приходи,
мой ещё не рождённый пророк.
 

29 июня 2007 года

Энный полустанок

Евгению Клячкину

 
Свободен – значит одинок.
Не парадокс – банальный выбор.
Метнутся стайкой из-под ног
невозмутимо, словно рыбы,
слова и тени этих слов
сквозь пыль и вечное сомненье.
Не ледоруб и не весло
в пространстве вызовут волненье.
 
 
Вставай с колен: читать следы
в широтах этих, парень, глупо.
Свободен – значит, до беды
и до любви шагать и хлюпать
походкой чёткою, как слог,
по буквам, падающим снегом.
Плечо заденет за отрог
преграды, собранной из «лего».
 
 
Свободен – значит не нашёл
и эту блажь ещё не бросил.
Чуть различимо «хорошо»
воткнёшь ты в Землю новой осью.
А за спиной цепочка дат
под песнями: а ля зарубки.
И недоступная звезда
быть продолжает самой хрупкой.
 
 
Свободен – значит снова – ты.
Непонятый, хотя доступный.
Среди галдящей пустоты
желаньями встают уступы.
Рука, объятья, поцелуй…
исчезнут энным полустанком.
Свободен – значит зафрахтуй
вновь одиночество подранком.
 

28 декабря 2008 года

Напрямик

…Михаилу Ширинкину

 
Говорят, что я раб
(раб – свободы своей),
затерял скудный скарб
в чревах дальних морей…
Вновь ушёл напрямик
вдоль витрин и аллей…
Да… Смурной мой двойник —
оптимиста наглей.
 
 
Сколько было имён?
Разность встреч и потерь.
Тает скудный заём
от портье до портье.
Это всё оттого,
что двойник мой свистит:
убежав от торгов,
процедив «отпусти».
 
 
А отпустит едва ль.
Я ведь, правда, – не раб.
Опусти же вуаль,
чтоб не выполз мой краб.
Я сегодня уйду…
Я куда-то вернусь.
Белый лист, как редут.
Раз не раб, так не трусь.
 

5 мая 2012 года

Кафе «Шуточки»
(для некурящих)

 
Ну что же… перекур для некурящих.
Мороженое. Или крепкий чай.
Да улыбнётся всяк сюда входящий.
Да убоится бестолку скучать.
 
 
Для пребывающих в тоске – отдельный столик
с табличкой лаконичною «Тоска».
На нём не скатерть – вспаханное поле.
А ниже поля?.. Ясень пень – доска.
 
 
Для тех, кто преуспел в науке споренья —
дубовый крепкий стол… что бастион.
(С табличкой: «Изменяю ход истории».)
…Уже лет двадцать, как пустует он.
 
 
А между ними старенькие парты,
конторки, тумбочки и бочки. Чем не… СТОП!
Тут перекур! Для некурящих. Что?.. Не парьтесь.
Вас не попросят вышивать крестом.
 
 
Вы озадачены? Вам хочется трудиться?
Впервые… Вновь? Ну да… Вас ждёт успех.
Блаженен всякий одарённый дикцией
и избежавший бряцанья доспех.
 
 
                           * * *
 
 
Вновь проводив последнего клиента,
я зал окину взглядом знатока.
Да. В заведеньи не хватает суккулентов
и среди прочего, пожалуй, верстака.
 
 
Но кто это? За столиком пустующем…
В накидке… И когда он тут возник?
А вдруг… в игру опять пришёл вистующий.
А вдруг реальный. Настоящий. Не из книг.
 
 
Мне б обслужить. Спросить: «Какого чаю,
или мороженое?..» Ноги как вросли.
Средь сонма – мысль одну я различаю:
что мы до встречи с ним не доросли.
 
 
А он молчит. А он не шелохнётся.
И не понять: он шутит или нет.
И только желваками сердце бьётся.
Когда б носил – я б выронил лорнет.
 

6 мая 2012 года

Доверие…

 
Я был любимцем всех соседских пьяниц
за то, что слушал (просто) и… не пил.
Я видел упреждающий румянец,
но не отказывал и впрок сил не копил.
Да, слушал, подмечая что ни разу
за много лет не сбился ни один…
в своих исповедальных пересказах
реальных и придуманных картин.
 
 
Зимой, в ботинках с тонкою подошвой,
корил себя «гнилой интеллигент».
В сознаньи пьяниц – больше, чем хороший.
В своём – трусливости эквивалент,
кто дома объяснял, что задержался
с Ефимычем. Что славно во дворе.
Я помню мальчика. Он в окнах отражался.
– Я научусь быть с ними «поскорей».
 
 
Не кара и не дар – жизнь без надменности
к тому, кто слаб, навязчив. К тем, кто пал.
Так тошно объяснять всё повседневностью.
Так глупо сетовать, что зарастёт тропа.
Не научился. Мало силы воли?
Нехватка обладанья и ума?
Как ни крути – дороги станут полем.
Доверье оправдал? Всё кутерьма.
 
 
Без телескопа различаю в бездне
планету неизвестную другим.
Живут там без идиллии помпезной
утопшие в слезах своих богинь,
исчезнувшие тихо, незаметно…
(Ведь многие – так незаметно пьют).
Нет-нет, совсем не кара та планета.
Не дай вам бог найти на ней уют.
 

19 мая 2012 года

Доктор

 
Непонятно, как этот поступок в словах обозначить.
По пословице не опустело достойное место?
Доктор¹ должен был стать музыкантом,
                                                  но вышло иначе.
Умер брат (медицинский студент).
                                Выбор сделан был «Presto».
 
 
В своём городе жители доктора очень любили.
И не только в его… говорили о нём с уваженьем.
Ум, гуманность, сердечность…
                           Признательность стоит усилий.
Сорок лет он служил. Что такого,
                                       раз выбрал служенье.
 
 
Незадолго до смерти ему предложили уехать.
Разве мог он оставить больницу? Помилуйте, боги!
Доктор был из людей, каждый
                                  день расставляющих вехи:
сорок лет в одной комнате могут назваться дорогой.
 
 
Так сложилось, что тело лежало бесхозным неделю.
Похоронен был доктор за городом тихо и скромно.
Стал последним пределом,
                           ушедшему ввысь на пределе
незаметный незнающим маленький
                                      спрятанный холмик.
 

 
Он спешил на работу тем утром
                                                 не так, как обычно.
Всё кипело в душе старика.
                                              Да могло ли иначе?!
Он узнал, что в больнице нарушен
                                           порядок привычный…
Ход дальнейшего вряд ли был кем-то
                                      заранее «проплачен».
 
 
Как же так! Главврача не пускают
                                   в его же больницу.
Часовые смеялись.
                           Больные стонали в канаве.
– Кто тут старший? Кто старший! —
                    он знал, что «нарушил» границу.
Жизнь сорвалась с пружины щелчком,
                                     подведя его к… Cлаве?..
 
 
– Что за шум!.. – Пациенты должны
                                   возвратится в палаты!
– Расстрелять! —
                           был исполнен приказ без отсрочки.
Благородная ярость не может не быть слеповатой…
«Героической смертью…»
                          Скупые, банальные строчки.
 
 
Он лежал посреди главной площади полной печали.
Всем известный, любимый, отчаянный
                                            старый целитель.
Он лежал.
              Горожане неделю в бессилии молчали
до поры,
           когда «новый порядок» позволил: – Берите.
 
 
Скромный холмик за городом. Всё же…
                                есть место поплакать.
Сколько… кануло с «новым порядком»
                                  бесследно навеки.
«Героической смертью погиб…»
                      Шелестят в поле злаки.
Доктор должен был стать музыкантом.
                                               Зачем… текут реки?
 

9—11 июня 2012 года

Баллада о двух голубятниках

 
Одевались похоже. Носили похожие стрижки…
и друг дружку дразнили частенько, крича
                                                         «Не робей!»
Достоверно известно, что был он
                              ростовским парнишкой.
Как и многие сверстники, сильно любил голубей.
 
 
Фото мёртвого мальчика
                               с голубем мёртвым в ладони
как улику рассматривал даже
                              Нюрнбергский Процесс.
А сегодня кликуши о сказках и мифах долдонят.
Очень горько, что память давно
                                превратилась в абсцесс.
 
 
То ли слал он в соседний посёлок,
                                      что видел и слышал.
То ли просто спасал от врагов им лелеянных птиц.
До темна они ждали мальчишку, воркуя на крыше,
а под утро умчались, не ведая войн и границ.
 
 
В восьмистах километрах на север
                                 жил в городе Курске
голубятник один, выводящий своих гривунов.
Разноцветные шеи и белые крылья и гузка.
Очень был популярен старик перед самой войной.
 
 
Правда, жаден был: головы рвал «перепуганным»,
                                                                        если
не платили хозяева «штраф» в им отпущенный срок.
Кабы знали соседи, что жили
                                          в кварталах окрестных,
кем он станет – никто бы его не пустил на порог.
 
 
За три года дед выдал фашистам две сотни евреев,
коммунистов и жён, воевавших на фронте курян.
А когда убегал с «новой властью»
                                              и сам был расстрелян,
несмотря на заслуги, за то, что был алчен и рьян.
 
 
Но не стоит, наверное, делать поспешно ремарки,
что собакам собачая смерть и что мальчик тот миф.
Белый голубь присядет на памятник
                                             в маленьком парке,
а другой повернёт незаметно истории шкив.
 
 
Я не очень люблю голубей – эти строки про Память².
 
 
Не она ли курлычет в ночи, не давая нам спать?
Не она ли печально глядит сквозь оконные рамы,
как тревожно сжимаем в ладонях мы знания пядь?
 

13—14 июня 2012 года