Наверное, важно, что я прошел несколько школ и впитал, пусть неосознанно, возможность выбора, наличие разных возможностей и разных ценностей. Люди сильно зависят от устоявшихся отношений: встречаясь много лет после школы, ведут себя так, как было принято тогда, еще в школе, хотя все уже стали совсем другими.

9 класс снова в новой школе. Я все чаще выбираю активную роль: и в конфликте с местными ребятами, привыкшими на выходе «стрелять 10 копеек», и в организации дискотек в школе с живой музыкой (директор разрешала нам собирать деньги и проводить такие дискотеки), в других активностях.

В старших классах резко осложнились отношения с родителями. Причем, если раньше отец был довольно мягкий и все жесткие рамки были в общении с матерью, то теперь мы часто и жестко спорили с отцом, а мама выступала смягчающей силой. Она вспоминала: «боялась вас оставлять один на один – вдруг подеретесь».

Наверное, стоит вспомнить рефлексивное откровение маме про старшую школу: «Когда мы в толпе, мы способны на то, что в одиночку я себе не позволю».

На этом этапе отец нашел вариант обмена квартир: мы переехали из Царицыно в Перово. Там тоже была 2-комнатная хрущевка, но угловая, с двумя окнами, поэтому нашу фамильную хельгу (еще с Красного Строителя) поставили поперек, разделяя зоны меня и сестры. Мне тогда было лет 15-16, а ей 10-11. По утрам мы с отцом вместе ехали по синей ветке – так было удобнее, без пересадок. В хорошую погоду ходили за 40 минут через Измайловский парк к метро «Измайловская», а в плохую погоду – от кинотеатра «Слава» на автобусе в давке до «Измайловского парка».

Помню, как в Перово 30-летний Толик (кузен отца по матери, бабе Лизе) привозил молодую жену Беллу из Зеленограда. Он был из Кременчуга после службы в армии (его призвали поздно, на грани возраста). Наверное, их сестра отца познакомила, жившая в Зеленограде.

От сессии до сессии

Большинство занятий проходило в новом комплексе зданий МИРЭА на Юго-западной, а пару дней в неделю – в старом здании на Соколиной горе и в лаб-корпусе неподалеку (Кирпичная). Из Перово было удобно ездить в старые здания вуза – на трамвае минут 20-30 до места.

Вскоре (примерно на 2 курсе) отец снова нашел вариант обмена квартиры – на сей раз в сталинское здание прямо на Валовой. В конце цепочки была 3-комнатная на окраине Москвы, но промежуточная 2-комнатная на Садовом кольце в 3 минутах от метро Павелецкая всем так понравилась, что он обрубил следующую. Со временем, когда я уже женился и мы с женой жили отдельно, ее снова обменяли, но до сих пор с удовольствием вспоминаем этот дом, проезжая мимо.

На этом этапе жизни в вузе я довольно много читал. У деда с бабой были разные собрания сочинений: Золя и Гюго – прочитал практически полностью (теперь стоят у меня). В детстве тоже любил читать, но студент более зрело воспринимает прочитанное. Теперь понятно, что и студент еще недостаточно осознает проблемы человеческих отношений – он только приближается к полноценной ответственности, а отношения опираются на ответственность.

Жизнь в МИРЭА можно условно разбить на 3 этапа: до 3-го курса, до 5-го и выпуск. Первый этап – пока учеба давалась легко, поэтому акцент был на внеучебные активности: олимпиады (как мы выводили МИРЭА в высшую лигу), туризм, музыка, карате. Карате мне хватило на полгода, ибо снова начало пухнуть колено – это уже происходило на этапе поступления в вуз. К счастью, ношение мягкого наколенника сравнительно быстро снимало проблему, но пришлось отказаться от нагрузок. Гитару я потерзал пару лет – потом надо было выбирать: или гитара всерьез, или туризм. Я выбрал туризм. Для песен у костра полученных навыков хватало с запасом. Раньше на этапе окончания музыкалки в 7 классе стоял аналогичный выбор: то ли всерьез двигаться в музыку, то ли всерьез в математику/физику.

Студенты получали стипендию 40 рублей. Для сравнения, инженерная зарплата была примерно 120-140, уборщицы 70-90. Обедали за 30 копеек. За эти деньги в столовке МГУ был полный обед, у нас чуть пожиже (без первого или без салата).

Однажды я и Людка Пустовенкина пропустили день выдачи (староста группы раздавал) и народ решил повеселиться: дружно разменяли обе наши степухи в метро на медяки (тогда стояли автоматы на вход по 5 копеек) – и выдали нам обоим на следующий день общий полиэтилиновый пакет. Я их огорчил – принес к окну размена в метро и попросил обменять. Тетенька недоверчиво выслушала, но потом вкинула их в машину – оказалось, один пятак где-то потеряли. Дела было на 5 минут.

Подработка считалась мужским подходом. В мифах и легендах студенты подрабатывали грузчиками по ночам, но я лично таких не видел. Когда я поделился желанием подработать и упомянул о такелажных работах, отец предложил вариант разнорабочим в подмосковном зверосовхозе (Кучино). Он как ГИП его сопровождал и свел меня с главным инженером. Там разводили пушных зверей: лиса, песец, соболь. Самой приятной работой было чистить снег с крыш. Я, в свою очередь, стал бригадиром студентов с нашего потока, когда был запрос. Желающих было немного, но человек до 10 приводил.

Запомнился эпизод с ремонтом загона для сторожевых собак, которых выпускали по ночам вдоль всех заборов. Моей бригаде (студентов) поручили поправить один из столбов загородки. Столб сильно покосился внутрь загона – оттянуть его снаружи не удается. Внутрь загона никто идти не хочет, хотя уже примерно час, как собак посадили на цепь. Я «старшой» – иду сам. Вход в углу. Заглядываю – в противоположном углу (метров 500-600) видна собака. До нашего столба метров 100. Начинаю идти к нему – с той стороны ленивый «гав». Ну, думаю, сторожевой собаке положено. Дохожу до столба, отжимаю его, ребята фиксируют – из противоположного угла ленивый лай. Неторопливым шагом выхожу, закрываю дверь. Едва подхожу к своим, мимо нас неторопливо пробегает московская сторожевая, смотрит на нас и убегает в свой дальний угол. Будь там кавказец, я бы вряд ли убежал.

2-й этап в МИРЭА связан с необходимостью серьезнее учиться. Уже на 3-м курсе я почувствовал, что школьного заряда недостаточно: экзамены сдаю, но субъективно остается ощущение неполного осознания. Сегодня, с высоты педагогической умности, я бы поязвил про различие обучения (экзамены и отметки) и образования (картины мира). Тогда это было ощущение неполноценности знаний и осознание необходимости более глубоко и регулярно учиться. Туристическая активность мешала, но осознание произошло: 4 курс изначально пошел всерьез.

В то же переходное время 1980 мы сблизились с Верой: в начале похода по Гутаре я получил отлуп, но он стал поворотным моментом развития отношений.

3-й этап связан с концентрацией на дипломе и на реферате по научному коммунизму (описал отдельно как политику). И старт новой семьи – на 5 курсе.

Турсекция

В водный туризм меня вовлекли харьковские родственники. После 9 класса (предвыпускного) они взяли меня с собой в байдарочный поход на речку Гауя, что течет на границе Литвы и Латвии. В следующее лето (перед поступлением) родители не отпустили меня с ними на Урал, но потом мы вместе не раз ходили: и на алтайскую Бию и на кавказские реки (верховья Пшехи и Белой, Алазани, Кодори, Храми). Хорошего туристического снаряжения тогда в продаже не было, поэтому увлеченно занимались конструированием и изготовлением самодельного – этим увлекались практически все активные туристы того времени. Мой непомерного объема рюкзак по прозвищу «Шкаф» до сих пор лежит где-то на тур-антресолях – даже пригодился несколько раз детям для нестандартных задач в наше тур-изобильное время.

Турклуб, про который упоминали на дне открытых дверей МИРЭА, закрылся перед нашим приходом – с выпуском лидера Жоры Коваленко. Я поступил в связку школ начальной и средней туристической подготовки Спартак (около Арбатской) – это дало теорию, навык и право водить группы до 3-й категории сложности. Попутно занялся возрождением турклуба в МИРЭА – это стало моей индульгенцией от комсомольских и профсоюзных поручений. На профсоюзные деньги удалось купить несколько байдарок для клуба. Кафедра физ-ры МИРЭА помогла найти Жору – он обосновался в Черемушкинском районном турклубе.

После первого и второго курса набрать постоянных желающих не удалось, хотя по одному походу летом провели, фотками и стендами отчитались. На мои потуги раскрутки турсекции пришла Ольга Надеждина. Она училась на моем курсе на факультете АСУ: девушка активная, родители водили ее в водные походы – подключилась к набору новых людей.

Начало 3-го курса окупило усилия двух предыдущих лет: на приглашение в поход пришло много народу – записалось человек 50. Но наиболее значимыми для турсекции стали 1-курсники с моей специальности, которые раньше ходили в зимние походы со своим классом, а теперь решили попробовать воду. Они стали ядром клуба – мы очень интересно походили в походы до моего окончания. В ядро также вошли Ольга и ее двоюродная сестра Вера с подругой, поступившие на 1 курс АСУ.

Этот год (1980) стал ударным по туризму. Первый поход был организован ранней весной, когда реки только вскрываются. Мы планировали пойти на подмосковную Пахру, но зима затянулась. А когда за два дня до намеченного старта кто-то из проезжавших там на электричке сообщил, что на реке еще стоит лед, пришлось планы менять. Сдвигать сроки было бессмысленно – слишком все было увязано.

В это время в Москве в командировке был Вова – дядя из Харькова, лидер наших походов по линии родственников. Он уверил, что Северский Донец уже вскрылся, что они по нему ходили и могут дать лоцию. Он возвращался домой накануне. На смену планов оставался 1 день. На удивление, большинство согласилось на резкий разворот с Пахры под Москвой на Северский Донец под Харьковом. Вечером я рванул первым, чтобы успеть до приезда остальных посмотреть лоцию и все обсудить. Брат встретил на вокзале с готовой лоцией и помог быстро сориентироваться с электричками.

Первый день из трех был просто шикарный: солнечный и теплый. Второй день был уже пасмурный, а на третий нас прямо в байдарках засыпал снег. Река разлилась, текла сквозь лес, стрежень и места для стоянки искать было непросто.

Каждый день часть группы уезжала домой. Завершали поход человек 7 самых стойких. Возникла смешная ситуация, которая запомнилась всем надолго. Когда мы мокрые и промерзлые вылазили из байдарок, выяснилось, что у Веры все вещи мокрые. Я возмутился, почему нет гермоупаковок из детской клеенки (технология подробно обсуждалась и демонстрировалась) – в ответ она гордо выдала новые аккуратно увязанные гермоупаковки, лежавшие отдельно. А вещи мокли в мешках из полиэтилена, потому что родители ходили в водные походы и именно так их хранили.

Мы быстро поставили палатку, вкинули туда спальники, велели Вере снять все мокрое и греться в спальнике, а ее вещи коллективно сушили на костре. Дабы избежать простуды как авторитетный руководитель похода налил в ковшик немного спирта, кто-то (Ольга или Юлька) воды на запить, залезли в палатку – спит. Бужу. Поднимается столбиком прямо в спальнике сонная. Я говорю :

– Пей

– Это что?

– Пей.

Пьет. Морщится. Пытаемся дать воду, дескать, запей. Она молча отворачивается и откидывается обратно спать. Мы с водой вылазим, посмеиваясь. Утром ворчала недовольная – что и зачем мы ей подсунули? Не заболела.

На майские сходили на пару рек (2 категории сложности) – по верховьям Пшехи и Белой. А летом пошли в самый запоминающийся поход 3 категории сложности по таежной реке Гутаре, где люди жили только в верховьях и внизу. Отъезд в поход наложился на Олимпиаду и похороны Высоцкого.

Про походы можно много рассказывать. К 5 курсу турсекция уже раскрутилась – даже начались конфликты с новыми членами. Всем турклубом провели общеинститутский туристический зачет в рамках Дня первокурсника, раскидав сеть маршрутов по северу Подмосковья с митингом у монумента защитникам Москвы на высокой горе в Яхроме. И начали дрейф к Черемушкинскому турклубу.

Я оформил 1-й спортивный разряд – немного не хватило до кандидата в мастера спорта. После окончания вуза с рождением детей туристическая активность резко снизилась. К сожалению, со временем на природе у меня стали сохнуть пальцы до образования кровавых трещин, поэтому перестал ходить в походы, хотя подчас очень не хватает ощущения единения с природой.

Считаю, что туризм стал одним из важных факторов, формировавших меня, поэтому и детей старался к нему привлечь.

Крыша дома моего

Если буквально «по крышам», то первая была в виде кирпичного барака на Красном Строителе. Вторая в Царицыно (мои 6 – 16 лет). Третья крыша на пару лет в Перово на стыке школы и вуза (перекресток 2-Владимирской и Металлургов). Потом Павелецкая, когда я учился на 2 курсе МИРЭА. Дальше, когда родители уже были в разводе, сестра с семьей разменяли эту 2-комнатную на 3-комнатную в Кунцево (уже без меня). Отец еще при мне ушел без ничего.

С этими крышами можно упомянуть дачный период. Когда я учился в 8-9 классах родители снимали дачу в Валентиновне (за Болшево, Ярославская ж/д),.

В Валентиновке мы проводили лето 2-3 года подряд. Там была устойчивая компания с Жанной (дочь маминой сотрудницы) и Димкой (из семьи заядлых велосипедистов, живших по соседству). Мы наматывали на велосипедах по всем окрестностям, а Димка учил чинить велосипеды. Особым шиком было отладить так тихо, чтобы люди не слышали, как мы подъезжаем. Пугать мы не стремились, но когда они вздрагивали, это был признак качества работы. Жанка умудрялась постоянно врезаться во все, что было в поле зрения, оставаясь всегда целой. Ее велосипеды (из проката) мы постоянно чинили.

Там же был любопытный сюжет с 3-мя цыплятами, которые по весне бесхозно бегали около платформы. Сначала мы поселили их под раковиной в Царицыно. Вонь на кухне стояла изрядная. Мать ворчала, но терпела. Выводили гулять во двор – вокруг вся ребятня крутилась. Когда выбрались на дачный сезон в Валентиновку, местные звери их постепенно разгоняли. Последнего уже в августе – так что трагедии «съесть» с нами не случилось.

В 1977 деду Грише (отцу моего отца) продали дачный участок в паре километров от платформы «43 км» Горьковской ж/д (от завода или техникума в Электростали). Там раньше были торфоразработки. Огромные площади нарезали на товарищества с участками по 4-5 соток. Между ними озерца с черной торфяной водой. Уже там летом перед поступлением в МИРЭА я спал с открытым учебником, делая вид, что готовлюсь (в поход-то не отпустили).

Вера позже довольно метко называла эти пространства «сотами»: заметно комфортнее было на даче ее деда в Березках (получал после войны). Сестра с семьей сначала лето проводили там, на 43-м, а когда перестали, участок продали.

Мои корни

Прежде, чем углубляться в описание молодой семьи, а потом уже и немолодой, стоит вспомнить мою исходную семью, поскольку все мы несем ее дальше: родители волей-неволей программируют детей, хотя и не полностью.

Мои родители из Кременчуга. Семьи знакомы, но близко они познакомились на учебе в строительном институте в Полтаве. Мать изначально туда поступала, а отец провалился в МЭИ (московский энергетический) – в полтавский его пристроили по знакомству. После 2-го курса ему удалось перевестись в московский инженерно-строительный (МИСИ), но он уже, видимо, запал на маму.

Отношения у них непростые. Мама предпочитала своего однокурсника Мишу, если верить ее младшей сестре. После вуза ее направили по распределению в Гурьев (Урал). Там ей было одиноко и грустно. Этот Миша за ней не приехал, а отец приехал. Мама дала согласие, а слово у нее твердое. Потом этот Миша пару раз приезжал в гости – но на том и все. Подозреваю теперь, что мое имя не только в честь первой буквы имени деда Муни.

Характеры у родителей совсем разные. Мама твердая, прямая, с жесткими ценностными рамками и неприятием тех, кто в них не вписывается. Пожалуй, только мне многое прощалось, и то не сразу. Отец воспитан в жестких рамках, умеет в них лавировать, чтобы и не нарушить рамки, и сделать, что хочется. Всю жизнь пытался манипулировать, но делал это очень неумело: сразу было понятно и вызывало раздражение. Но добрый, что смягчало его неумелые манипуляции: как только понятно, куда клонит, можно принять решение: согласиться или отказаться.

У мамы в семье отец (дед Муня) был руководителем, принимавшим ответственность на себя, а мать (буся Соня) – тихим домашним очагом, но с сильным внутренним стержнем, и очень обидчивая. Веселая особенность их отношений, что дед боялся ее щекотки: если видел, как буся щекочет подмышку висящего на стуле пиджака, кричал «перестань». При этом от остальных щекотки не боялся. После войны язву выхживала буся – так говорила мама. При всей тихости она была сильной внутри.

В семье отца командовала его мама – баба Лиза. Возможно, потому что у нее был диабет и она жила строго по времени уколов и приемов пищи. Возможно, потому что была старшей дочерью в семье, глава которой (мой прадед Захар) привык всеми руководить. Мою сестру назвали Зоей по первой букве этого прадеда.

Дед Гриша во всем бабе Лизе потакал, но, в отличие от моего отца, я не замечал у него попыток манипуляций. Дед был спец по обработке металла резанием, работал на заводе тяжелого машиностроения в Электростали (Подмосковье, Ногинский район) и преподавал в техникуме. Позже, на пенсии, уже в Зеленограде, преподавал в ПТУ. Меня дед и отец частенько звали «Миханик».

Отец, как понял, совершил в жизни два бунта против своей мамы: съездил в альплагерь, когда учился в институте, и женился без учета ее мнения. Так он оказался между двух жестких женщин: моей мамы и своей мамы. Его мама при встречах давала свои указания, а дома он получал втык от моей мамы, если своими манипуляциями пытался им следовать. При личных встречах, как я теперь понимаю, шла тихая война.

С некоторого момента мама полностью отказалась ездить на встречи с бабой Лизой. Отец один возил меня с сестрой к ним в гости. При этом мама всегда хорошо относилась к деду Грише. Когда какие-то поучения начали проявляться от Аллы – папиной сестры, – осложнились отношения и с ней (справедливости ради, у Аллы испортились отношения не только с моей мамой, но и с женой Толика, а также с их двоюродной сестрой Людмилой, но позже).