Жизнь – это балансир Вселенной

от «красной смерти»

Пролог

Нужны ли мемуары? Неспешные рассказы дедов-бабов казались скучными и странными в детстве. Зато теперь они помогают воспринимать окружающую жизнь, подверженную исторической пропаганде: память предков помогает верить одним оценкам событий и скептически воспринимать другие.

Для автора мемуары – ностальгия по личному жизненному квесту, причем с трепетной надеждой, что он кому-то окажется полезен. Здесь нет скандалов. Даже упомянул не всех, с кем пересекался, – только ключевых по смыслу воспоминаний. Отразил только то, что показалось значимым – многое упустил. Вышло немного критично, ибо я Баба-Яга по жизни, – но ничего шокирующего.

Мне нравится модель жизни как веника: жизни на работе и дома совсем разные, причем видов работы несколько; совсем другие жизни в командировке и в отпуске, в походе и на даче, в кино… Все как раздельные веточки в венике, которые объединяются в одном человеке, врываясь иногда (не всегда!) в канву друг друга.

Структура

Показалось удобным (с веником в голове) разложить воспоминания на 3 блока:

• По делу – хронология деловой активности (только канва)

• По жизни – семейное, ситуативное, мозаичное.

• По духу – рефлексивные обобщения, ценностные штрихи

Еще выделил две специфические главы – как приложения:

• детали трудовых подвигов в хронологии трудовой книжки (Трудовая как роман)

• остро воспринимаемые темы политики и идеологии (Фобос и Демос)

Надеюсь, вынесенные разделы тоже будут небезынтересны.

Публикации из сети здесь не дублирую: доступны на личном сайте m.kushnir.pw или через блог medwk.blogspot.com. Есть подкаст (аудио), есть видео.

По делу

Бурная студенческая юность

Юность – это выбор вектора движения. Практически все, что было потом, опирается на события юности. Иногда удается отрефлексировать некоторые признаки, проявившиеся в юности, которые не признал тогда как значимые, а они проявились в дальнейшем. Впрочем, возможно это искусственная логика: как любил говорить мой тесть, скажите, что нужно расшифровать, и мы расшифруем даже из «Что такое хорошо и что такое плохо».

Вспоминая выпускные-вступительные, хочу напомнить, что ЕГЭ фантастически облегчил лето современным выпускникам. 5-6 экзаменов в школе и потом 4-6 в вузе. Это если не было неудачной попытки поступить в вузы «первой волны»: провалившись там, надо было снова сдавать – уже в основном потоке. И шанс тогда был подать не в 5 вузов (потом выберу), а сразу в единственный на конкретную специальность. До ЕГЭ многие мечтали о едином независимом варианте экзаменов: на фоне взяточничества и произвола на экзаменах в прессе бурно обсуждали разные возможности. Прежде всего, беспокоили экзамены в вузы, но бывали проблемы и в школе.

Заряд, который нам дал физмат класс, позволил не только легко поступить, но и практически без усилий учиться. Спасибо, группа у нас попалась сильная. Были, конечно, и слабые студенты, но тон задавали сильные.

Из учебных достижений приятно вспомнить, что именно мы на различных студенческих олимпиадах вытянули МИРЭА в высшую лигу вузов практически по всем физмат и техническим дисциплинам. Приятно было встретить в своей команде ребят из других спецшкол, с которыми мы познакомились раньше на школьных олимпиадах.

Успешных участников студенческих олимпиад часто аттестовывали «автоматом», что облегчало бремя учения и повышало стипендию. Освободив время, мы занялись разными творческими инициативами.

МИРЭА на старших курсах предусматривал работу на базовых кафедрах – в логике ФизТеха. Нашей базовой кафедрой был Акустический Институт имени академика Андреева (АКИН). Ведущие специалисты читали нам спецкурсы, а на 4-м курсе распределяли по лабораториям, куда мы ходили сначала день в неделю. Кстати, больше в МИРЭА электроакустики нет – выяснилось это, когда я пытался поделиться с ними своей брошюрой «Акустика на пальцах» (ЛитРес). Я надеялся, что она окажется полезной для курса «Введение в специальность», которая была у нас на 1 курсе. Вполне интересный был курс с достойной ориентацией в приложениях акустики. Впрочем, факультет тоже другой – длинная череда метаморфоз.

Я постарался попасть в лабораторию медицинской акустики. Еще на этапе окончания школы меня вдруг стукнула фантазия про медицину. Но поступать в медицинский вуз было не проще, чем в технический, а в технический я был готов явно лучше. Вопреки ожиданиям, вместо медицины мне поручили спаять усилитель. Постепенно понял, что мы с однокурсницей в этой лаборатории обуза, и приблизиться ни к медицине , ни к акустике мне там не удастся, или нескоро удастся. Я наворчал нашему куратору – и нас перевели. В новой лаборатории занимались аэродинамическими свистками: уже акустика, а не радиодело.

Меня несколько напрягало, что свистки теоретической модели не имели. Точнее, модели были, но как подгонка под эксперимент: если про струну понятно, как и почему она звучит, то про свистки только предположения. Зато экспериментов было много: изменяя разные параметры свистка мы отслеживали, как от них зависят акустические показатели – частота, амплитуда, спектр, диаграмма направленности…

На диплом мне дали готовый чертеж установки для порошковой металлургии: получения металлического порошка, в котором струйки жидкого металла, стекающие из «лейки», озвучивались свистками нашей конструкции. Монодисперсность металлического порошка (однородность размера гранул) от этого заметно повышалась. Мой инженерный вклад был в расчётах свистков и экономического эффекта относительно порошка без свистков.

Стоит вспомнить, что чертил я довольно грязно, поэтому чертежи, ползая внутриутробным сыном по ватману, рисовала молодая жена. А я, паразит, когда ехал к руководителю, забыл рулон с чертежами в трамвае. Пришлось им снова поползать. Зато я ей потом, через пару лет, отлаживал программу для диплома на ЕС ЭВМ у себя на работе. Так что… семья рулит!

Производственный роман

Характерным для моей деятельности всю жизнь было то, что я перестраивал попавшие в мои руки объекты. Мне нравится кураж перемен: и в задумке (фонтан мыслей, отбор наиболее продуктивных), и в дискуссиях, на которых нужно убеждать (мои идеи часто выходят за рамки общепринятых подходов), и радость/гордость, когда мои необычные идеи наглядно проявляют свои ранее неочевидные преимущества, и даже спокойное умиротворение, когда все начинает устойчиво работать, а ранее необычное становится обычным. Когда реконструкция доходит до устойчивого состояния, становится скучно – пора искать новый объект.

Март 1983 старт в НИИхиммаш. В советских НИИ занимались не только наукой – на руководство налагалась масса общественно значимых обременений, никак не связанных с задачами НИИ. На этот социальный оброк гоняли либо молодых (типа «за пивом»), либо специально принятых на работу. Например, в соседнем отделе сидел на формальной должности откровенно деревенский мужичок для работы в подшефном колхозе, на овощебазах и для прочих отвлечений. Страна посмеивалась над этим непрофильным применением НИИ, причем публично (известны интермедии разных юмористов), но ничего не менялось.

Мне нравилась акустика, но я хотел реального дела, а меня постоянно гоняли на всякие побочные дела. Даже когда в остальное время я придумал проект нашего профильного оборудования, конкурентноспособного с западными образцами, меня не стали воспринимать всерьез. Наверное, будь я более терпеливым и менее амбициозным, спустя несколько лет мне бы доверили что-то свое. Но меня давила рутина. Поэтому, когда Вовка Коган (однокашник МИРЭА) рассказал про место, где нужно пасти компьютерный класс (его школа 45), пришел к Леониду Исидоровичу Мильграму, директору школы, что и определило во многом мою дальнейшую судьбу.

Школа-1

Про Мильграма много легенд. Он, действительно, глыба своего времени. Но, по мне, далек от умильных оценок, которыми его обычно награждают. Он умел видеть большие цели, умел в советских отношениях находить непростые решения, был крепкой крышей для своих сотрудников, защищавшей от внешних негативных воздействий, и умел делегировать ответственность. Он был олицетворением лозунга Сталина «кадры решают все», хотя сам к Сталину относился негативно – его отец, которым он гордился, был разведчиком и попал под репрессии. Мильграм особенно гордился тем, что его отец, несмотря на пытки, никого не назвал.

Мильграм декларировал, что настоящий руководитель не боится принимать на работу людей, которые по квалификации сильнее его. Его кадровая политика – найти классного специалиста и отдать ему полностью направление деятельности. Потом отслеживать по неким крупным маркерам. Если все двигается удачно, всячески поддерживать. Если маркеры не достигаются, подправить. Если не поможет, выпихнуть, сменив на другого лидера. Увольнять не любил – психологически выдавливал: дискомфортным отношением и неудобной нагрузкой.

Его доверительность имела 2 преимущества:

• руководителю нет необходимости отслеживать все нюансы,

• можно минимизировать оплату усилий работника, поскольку свобода для творческих людей тоже дорого стоит, особенно в Советском Союзе.

Портила все эти красивые и довольно современные подходы к руководству любовь к наушничеству. «Я сын разведчика!» – любимая фраза, которую он гордо произносил, когда собеседник удивлялся, откуда он узнал обсуждаемое. Он любил все про всех знать, чем пользовались любимчики, само наличие которых уже неприятно. Причем, любимчиками часто становились умные лизоблюды и наушники – тупые формы лести и стукачества он не принимал.

Для советской школы у него была очень демократичная обстановка, допускающая самые разные обсуждения. Но, по большому счету, это была красивая ширма. Он был не чужд артистизма и всячески поддерживал его во всех проявлениях. Тем, кто принимал эту среду за истинную демократию, приходилось столкнуться с противодействием. Возможно, в советском обществе нельзя было слишком расширительно принимать демократические принципы и это выработанная защитная реакция, но на фоне красочности демократической ширмы сталкиваться с подчас подлым противодействием втихую было неприятно.

Даже сын столкнулся с этим, когда в «демократичной» школьной газете высказал свои недоумения школьника: в подвале обнаружились книги, которые с помпой благотворительности собирали год назад для детского дома. Он с детской непосредственностью назвал такую помпу как-то нелицеприятно.

Когда на демократичных выборах в школьный Совет, вопреки планам Мильграма (по составу участников), выбрали меня, он был раздражен. А когда меня попытались выбрать председателем этого совета, он просто рвал и метал.

Это место он планировал для себя, потому что сам совет, вопреки красивым словам, был нужен чисто утилитарно – для утверждения его личных финансовых решений в новой обстановке. Когда в течение года Совет ни разу не обсудил ничего из того, что могло быть интересно ученикам, я публично через школьную стенгазету объявил о своем выходе: сообщил, что революцию не хочу, а продвигать тематику поддержавших меня на выборах возможности нет.

Это был жесткий удар по картинке демократии Мильграма, что, вероятно, стало ключевым в его решении выжить меня. Он это сделал втихую, неожиданно оставив мне 4 часа нагрузки (подробно в приложении). Тогда такая подлая подножка обидела, но, как оказалось, мне пошло во благо:

• Во-первых, я не ушел из школы, чем уже проявил противодействие.

• Во-вторых, страна впадала в полный раздрай, а я успел еще до обвала всех связей войти в перспективный вид деятельности.

Сетевые технологии, в которые я вошел, обеспечили мне:

• и материальную базу большой семьи (многие оказывались на улице),

• и содержательное развитие компетентности (новая успешная карьера).

Если бы Мильграм дал мне этот волшебный пендель из добрых побуждений, следовало бы его поблагодарить. Но он был далек от благости, ибо крах страны на тот момент еще не просматривался. Так что, спасибо фортуне!

Чтоб сохранить хронологичность, за год до пенделя летом 1990 произошло значимое событие: меня с Зоей Хусаиновой (коллега по математике) спешно отправили в научный лагерь под Нью-Йорком как руководителей группы наших учеников по линии журнала «Квант». Мы не блистали английским, зато наши учителя английского не блистали в естественных науках и в математике.

Лагерь организовывали наши бывшие сограждане, уехавшие в 70-е годы и ставшие успешными учеными там. Руководил Эдуард Лозанский, директор российско-американского университета – последние годы он не раз комментировал события в наших центральных СМИ, а недавно сообщили о его кончине.

В лагере, кроме советских, были группы учеников из Франции и Голландии, а также аборигены двух сортов: настоящие и наши бывшие, уехавшие в США из Союза сравнительно недавно. Прожили 3 недели на территории военной академии в Лонг Айленде. Раз в неделю возили побродить-поглазеть в Нью-Йорк – незабываемые впечатления на всю жизнь. В частности, что на перекрестках шикарной 5-ой Авеню и бытовых перпендикулярных улиц могут валяться горы мусора.

Важное впечатление – «зебра» понимания чужой речи: как будто тумблер в голове включается и выключается. Чем дольше мы там были, тем дольше тумблер удерживался в состоянии «понимаю».

Неприятное впечатление о наших бывших (которые организаторы). Они пользовались нами, чтобы доказать самим себе, что правильно сделали, уехав из Союза: как им здорово теперь и как плохо было до отъезда – это моя трактовка того, как эмоционально выглядели их рассказы. Только один из них выпал из этого представления – профессор молекулярной биологии из Израиля.

Впрочем, разных впечатлений было много: про самые разные мучные изделия, на вкус невкусно одинаковые; про «тупых американцев», поскольку с ними не о чем было говорить (которые совсем аборигены); про «замороженность» наших бывших детей-«американцев», с которыми наши тесно общались (остались в том времени, когда жили у нас, включая лексику); про отстранённость ребят из Франции, хотя мы привыкли считать французов общительными сердцеедами; про бурную любовь-морковь со слезами при расставании с голландцами…

В последние дни у кого-то из американцев пропали сколько-то долларов (5 или 10, не помню). Конечно, сначала вспомнили про русских. Ничем не закончилось, но была нервотрепка. По возвращении в Союз меня прошибла температура: что-то внутри воспалилось – попал в больницу. Тесть договорился со знакомой при каком-то медвузе на Пироговке. А жена на сносях. По выходным и в тихий час сбегал домой – благо, лето и тепло. Повалялся там 3 недели и сбежал без внятного диагноза.

Богатый материал для размышлений дали не только наблюдение Америки изнутри (хотя это условное «изнутри»), но и общение с американцами в Союзе, которые приезжали неоднократно в школу, включая жизнь у нас в семье Robby – паренька из партнерской школы BCC, у которого в семье сын Гена тоже жил около месяца.

Стоит вспомнить уникальную персону школы, к которой с почтением относился сам Мильграм – Мария Нефедовна (кажется, Селиванова). Ее уместно назвать «комендант школы» – с ней не вяжется ни «завхоз», ни «директор по АХЧ». Ее трепетное отношение к школе у меня ассоциируется с пропагандируемым в Союзе понятием «советский человек». Она относилась к школе как к личному дому. Она жила в квартире, что при школе, но обихаживала школу с трепетностью и экономностью личной квартиры.

Низенькая, коренастая, неожиданно могла появиться в любом месте – и сразу все почтительно переключались на нее. Она довольно строго относилась ко всем, почти все ее опасались. Ко мне она относилась доброжелательно. Горжусь этим. Думаю, потому что оценила мое отношение к школьным делам – с душой.