ГЛАВА 1

В тридевятом царстве, далеко за горами, за лесами, за морями, жил царь с царицей. И когда в небе появилась новая луна, царица родила младенца, будущего наследника земли магов. Так могла начинаться эта история, но, к сожалению, я этого не помнил. Да и много чего не знал, но обо всем по порядку.

В этом мире ни одна живая душа, за исключением маменьки, не заметила моего появления на свет. Думал я: ведь как можно не заметить рождение своего ребенка? Только вот куда она потом делась, не знаю. Возможно, сгинула. Сколько помнил себя, всегда моей верной подругой и соратником были улица, свобода и желание не жить — нет, выжить! Именно это и делают дети, живущие на улицах Московии.

Время шло: весна сменила зиму, на ее место приходило лето, потом осень и снова зима. Зиму не любил больше всего — время, когда нечего есть и постоянный холод, что пробирает до костей, завывает, путает в волосах снег и сковывает лохмотья одежды.

Одна отрада была: смотреть с чердака бани на боярскую дочь, куда меня пускала сердобольная кухарка, чтобы не сгинул.

Красавица Дуняша с розовыми щечками выходила гулять во двор со своими няньками. Запала в душу сразу, еще семь зим назад, когда впервые попал на чердак. Несколько раз пытался заговорить на ярмарке, но вот не таких друзей подбирал для нее батюшка. Пока был не ровня. И долгими зимними ночами, лежа в темноте у трубы печи, думал и строил планы, как заполучить Дуняшу в женки. Самым верным вариантом было пойти служить царю в армию — там титул можно было получить и деньги. Ведь боярами так и становились. Только как туда попасть? В старой рубахе, лаптях и залатанных штанах. Без знакомства и протекции. Пока мысли в голову не приходили, оставалось только мечтать.

Проснувшись пораньше, сегодня было рождественское утро. Этого утра я и вся челядь, к которой с недавних пор был приписан, ждали с нетерпением. Ну не утра, конечно, а барских подарков ждали, что хозяйка раздает после прихода из церкви.

— Ванька, где тебя носит? — услышал голос кухарки. — Дрыхнешь еще? Вот я тебя сейчас! — пронзительно пискнула Тося.

— Иду, — крикнул сверху, наверное, опять нагоняй получила от Григория-управляющего, а кроме меня ей больше не на кого было кричать. А мне некуда было идти, поэтому приходилось слушать и терпеть. — Что ты так раскричалась? Встал давно, жду, чтобы под ногами не болтаться.

— Я тебе сейчас дам «не болтаться», — постаралась Тоня отвесить мне затрещину, но я ловко увернулся.

— Тосечка, Гришка не стоит того, чтобы ты по нему так убивалась! Вот совсем. И уж тем более не стоит таскать меня из-за этого за уши, — сказал кухарке и вновь увернулся, когда она чуть не залепила мне очередную затрещину.

— Так ты, значит, платишь за мою доброту? Я к нему со всей душой, от барина прикрываю, он бы давно тебя в деревню сослал, — прошипела она и вновь попыталась влепить затрещину, от которой я вновь увернулся.

— Не может твой барин в деревню меня отправить, вольный я.

— Бумагу покажи?

— Нет бумаги, и нет другой бумаги, где я прописан как крепостной. Ничей я.

— Все чьи-то, а ты ничей, — в очередной раз взвизгнула Тоня и все-таки схватила меня за ухо. — Как пирожки тискать и кашу ложкой хлебать на кухне, так ты чей. А ну, быстро за водой к проруби ступай.

— Со Степаном?

— Нет, с ведрами и коромыслом, некогда Степану. А мне вода нужна, в кадке на дне осталось, и поживее.

— Иду, не серчай, а то цвет лица портится и сморщишься вся, как изюм, — сказал и выскочил за дверь.

— Я тебе сейчас покажу изюм, нашелся тут! — взвизгнула Антонина.

— Тосечка, ты, как всегда, прекрасна, — остановился посреди двора и поклонился кухарке. Захватил у дома ведра и побежал на реку. Мороз щекотал щеки и пробирался сквозь тонкую телогрейку, но я был рад и этому: к сегодняшнему дню у меня слишком много накопилось в памяти дней, когда было значительно хуже. И сейчас благодарил Бога за каждую ночь в тепле, за сытый желудок и возможность жить.

Пробежавшись по пробуждающемуся городу, выбежал к реке. Прорубь за ночь замерзла, и, подышав на руки, взял коромысло и начал ломать лед; топором было, конечно, сподручнее, но его впопыхах забыл прихватить. Кое-как освободил полынью, набрал воды, ведра и, пошатываясь от тяжести, вышел на дорогу. Остановившись, огляделся: вдалеке неслись сани с тройкой лошадей и бубенцами.

— Лучше обождать, — мелькнула мысль в голове. Боярам проще затоптать, чем остановить коней на полном ходу.

Сани пронеслись мимо, подняв сотни снежинок в дружный хоровод. На козлах сидел кучер, а внутри — трое мужчин в праздничных шапках, завернутые в соболиные шубы.

— Вот если бы тоже так, хоть разочек на санях прокатиться, — пролетела мысль в голове. Иногда становилось особенно обидно: почему у кого-то всего вдоволь, а мне не досталось ничего, даже крыши над головой? Ладно. Нужно идти, а то Тося сейчас заругает, что долго меня нет, еще и без обеда останусь.

— Ваня, ну что так долго, опять ворон считал по дороге? — сказала Тося, когда зашел в стряпню.

— Топор забыл, пришлось коромыслом пробивать прорубь.

— Горе ты луковое, замерз?

— Да, есть немного.

— Садись, сбитень отогрела, сейчас покормлю. — У Тоси, как и у любой бабы, была характерная особенность: она быстро загоралась и так же быстро отходила.

— А хозяин уже отбыл на заутреню? — спросил я у Тоси, когда она поставила передо мной кувшин со сбитнем.

— Да. А что это ты так хозяином в последнее время интересуешься? Аль работы мало?

— Нет, работы много. Спасибо. Больше не надо.

— А то я устрою, что головы не поднимешь и мысли дурные испарятся.

— Тось, а тебе разве ни разу не хотелось, чтобы вот как хозяйка — прокатиться в санях, да на тройке, в соболиной шубе?

— Вань, не прибили и розгами не накормили — и то слава богу, какие там тройки? Боярами нужно родиться, чтобы на тройках кататься да в соболиных шубах ходить. Ни по нашу честь.

— Ну согласись, несправедливо: одним всё, другим ничего, — сказал я, жуя корку хлеба.

— Откуда, вот скажи, ты взялся такой непутевый? Выпороть бы, чтобы мысли такие из головы испарились.

— Не надо. Ну ведь, Тось, боярами и купцами как-то становятся?

— Боярина, купца ему подавай, когда он даже грамоты не знает! — возмущенно проговорила Тося, не понимая, что только показала мне путь, как выбраться в люди.

— Учиться нужно, — сказал я вслух.

— Учиться — это не про нас, Вань. Прекращай, доведут тебя такие рассуждения до розг. Вот барин услышит и выпорет, как дать выпорет.

— Не буду. Только скажи, где грамоте обучают?

— Барских детей учитель приходит обучать, а таким, как мы, знать грамоту и не обязательно, — буркнула Тося. — Учиться он надумал… — продолжала говорить Тося, никак не успокаиваясь, направляя всё свое негодование на замес теста, — учиться! И надо было такое придумать, как могут… как могут эти мысли появляться в этой бестолковой голове? Жуть. — На несколько секунд Тоня остановилась и замолчала. — Слышишь?

— Что? Нет. Тихо.

— Слышишь бубенцы барские? Знать, заутреня закончилась. Хозяева возвращаются.

— Как ты это услышала?

— С этой стороны улицы проезжали, скоро будут дома, — сказала Тоня и сложила тесто в большой таз.

— Так может, это другие проезжали? — всё еще недоумевая, как она на слух определила, что это бубенцы именно нашего барина.

— Там было три пары бубенцов, понимаешь? И у них звук другой, их боярин в прошлом году из поездки привез, и звучание отличается от местных. Не обращай внимания, — махнула она рукой и вытерла руки о передник. — Пошли лучше, сейчас барыня подарки будет дарить, — сказала она, потирая ручки.

— А что обычно дарят?

— Обычно — пряник и монетку.

— Деньги, что ли?

— Да, когда медяк, когда серебро. По-всякому бывает, как у барина настроение случится, ну или не знаю, от чего это зависит.

Только мы вышли из терема, как ворота отворились и барские сани въехали во двор. Дворня высыпала из разных углов и выстроилась перед теремом.

— С Рождеством! И как водится, от нас подарки за верную службу, — сказал барин, выйдя из саней. — Гришка, где угощенье? Поди принеси сюда, — отправил он управляющего в терем. Дуняша с барыней встали рядом.

— Папенька, а можно я? — проговорила она, глядя на него снизу вверх, укутанная в пуховый платок и шубку.

— А почему бы и нет? — сказал он, достал из-за пазухи кошелек и отсчитал ей монеты. Из терема вышел Григорий с большой корзиной наперевес. Барыня вручала сладкий пряник, а Дуняша следом за ней — серебряную монету. Люд кланялся и благодарил.

— Спасибо, матушка, — произнесла Тося рядом со мной.

— Спасибо, — повторил я за ней, когда получил свой подарок. Дуняша положила мне на руку монетку и снова сказала «спасибо». Первый раз видел ее настолько близко. Девица улыбнулась мне и посмотрела в глаза.

— Дуня, что застыла? А ты, юродивый, голову наклонил, нечего тебе на нее смотреть! — сказал громко барин.

Дуняша торопливо прошла, продолжая раздавать монеты.

— Голову опусти! — прокричал уже громче барин, а Тоська только по шее треснула.

— Барин, не серчайте на него, дурак, что с него взять.

— Дурак, — выплюнул барин, подходя ближе и разглядывая меня. Шея ныла, но я снова выпрямился. — Дурак, говоришь? — рыкнул он.

— Да, барин, прости, он не ведает, что творит, — прощебетала Тоня и только треснула меня по спине, силой заставив встать на колени. — Прости его, барин, прости, — продолжала щебетать она.

— Сейчас, в счет праздника, выпишу ему розг. Так, чтобы глазенки свои больше не накладывал на то, что не положено.

— Барин, он слабенький, не выживет, прости его! — Тоська бухнулась тут же рядом со мной на колени, умоляя барина простить меня. Я же только продолжал смотреть на него, словно меня поддерживала в этот момент неведомая сила, излучаемая монетой, сжатой в руке.

— Семен, ну ты видишь, он не в себе. Пойдем лучше к столу, праздник сегодня, зачем на душу грех брать? — сказала ласковым голосом подошедшая барыня, беря его под руку.

— А черт с ним! — сказал барин, и они вошли в дом, оставив на улице растерянный люд: Тосю, что продолжала стоять вся сгорбившись на коленях, и меня тоже на коленях, но не отрывавшего взгляда от двери, за которой только что скрылись барин и семейство.

Оплеуха прилетела звучная в тот же момент, как люди между собой начали перешептываться.

— Совсем дурной стал. На кухне, сеновале можешь мечтать о том, что ты ровня. А тут будь добр глазки прятать, пока есть что прятать. Барин выпорет, и места живого не оставит, еще и выгонит или в деревню сошлет. Дурак, он и есть дурак! — кряхтела Тося, вставая и отряхивая подол. — А сейчас пошел на место, и чтобы я тебя не видела и не слышала ближайшие два дня. Пока барин не остынет.