Цитаты из книг автора «Мэри Бирд»

Что касается Рима, то в «Метаморфозах» Овидия — выдающемся мифологическом эпосе о превращениях людей (и, пожалуй, самом значимом в западном искусстве литературном произведении после Библии) — вновь и вновь возникает тема лишения женщины человеческого голоса путем превращения ее в другое существо.

Например, в начале IV в. до н.э. Аристофан посвятил целую комедию «уморительной» фантазии о том, как женщины стали править государством.

Что интересует меня, так это связь между классическим примером «затыкания» женщины в гомеровском эпосе и некоторыми из тех механизмов, что не дают женским голосам звучать перед общественной аудиторией в нашей современной культуре и политике, от парламента до производства. Это всем хорошо известная «глухота», которую изящно пародирует старая карикатура из «Панча»: «Отличное предложение, мисс Триггс. Полагаю, кто-нибудь из присутствующих мужчин пожелает его озвучить».

Гиббон коротко размышляет о более раннем периоде единовластия от Тиберия до Коммода и особо выделяет для похвалы императоров II в. Его памятный афоризм, выраженный с типичной для XVIII в. самоуверенностью, до сих пор часто цитируют: «Если бы у кого-нибудь спросили, в течение какого периода всемирной истории положение человеческого рода было самое счастливое и самое цветущее, он должен был бы без всяких колебаний назвать тот период, который протек от смерти Домициана до восшествия на престол Коммода»[80], то есть время, которое многие с тех пор называли периодом «хороших императоров»: Нервы, Траяна, Адриана, Антонина Пия, Марка Аврелия и Луция Пия.

Одна из неприятностей, постигших Цицерона в 40-х гг. до н.э., заключалась в том, что ему пришлось возвращать приданое Теренции, в то время как вечно нуждавшийся в деньгах Долабелла, похоже, не вернул приданое Туллии, по крайней мере в полном объеме. Женитьба на молодой Публилии давала надежду компенсировать потери.

Между пересечением Рубикона Цезарем и его убийством в мартовские иды 44 г. до н.э. семья и домашний очаг Цицерона развалились. За эти пять лет он развелся с Теренцией, которая была ему женой на протяжении 30 лет, и вскоре женился вновь. Ему было 60, его невесте — 15, их брак продлился всего несколько недель, и он отослал новую жену обратно к матери.

гостеприимство или постой»[61], — пишет Цицерон. Ко всему этому еще надо прибавить невоенное сопровождение из толпы рабов и вольноотпущенников. Цицерон пояснил, что он использовал три столовых только для высших чинов свиты и распорядился насчет обслуживания гостей рангом пониже, пока Цезарь побывал в бане и у массажиста, перед тем как возлечь за обеденным столом, как полагалось по римской традиции. Цезарь выказал хороший аппетит, отчасти благодаря принятой порции рвотного: периодическое очищение желудка было распространенной процедурой детоксикации среди богатых римлян. Затем Цезарь насладился изысканной беседой о литературе и «ни о чем важном» (см. цв. вклейку, илл. 14). Как его собственные рабы и обслуга справились с этим нашествием, Цицерон не обмолвился или, может быть, не заметил, но в конце он поздравил себя с тем, что вечер удался, хотя не удержался от реплики: «Однако гость не тот, кот­о­ро­му ска­жешь: про­шу сюда ко мне, когда вер­нешь­ся. Достаточно один раз»[62]. Утешать могла только мысль, что ублажить Помпея, если бы тот победил, было бы задачей не менее хлопотной

Но ничто не могло быть более тягостным, чем обед для Цезаря, когда несколько лет спустя Цицерону пришлось развлекать диктатора на одной из своих вилл на берегу Неаполитанского залива, где многие богатые римляне обустроили себе роскошные места отдыха. Он с отвращением описывает всю суматоху в письме к Аттику конца 45 г. до н.э., ставшем одним из самых ярких зарисовок неофициальной жизни Цезаря (и любимым эпизодом из карьеры Цицерона для Гора Видала, обратившегося к этому сюжету много столетий спустя). Цезарь разъезжал с эскортом из не менее 2000 солдат, что было ужасной обузой даже для самого радушного и терпеливого хозяина: «Вот тебе

Когда же настал день битвы при Фарсале, Цицерон воспользовался тактикой Полибия и сказался больным. После поражения он не отправился с верными помпеянцами из Греции в Африку, а вернулся прямо в Италию дожидаться амнистии Цезаря.

Удивительно, что самая лучшая, с современной точки зрения, черта Цезаря совершенно не вписывалась в республиканскую традицию. Он был милосерден. Это благодаря clementia Цезарь прощал врагов чаще, чем карал их, демонстративно отказывался от жестокого наказания своих противников, если они прекращали оппозиционную деятельность (Катон, Метелл Сципион и большинство галлов упорствовали и получили от него сполна). Цезарь простил нескольких своих будущих убийц, сражавшихся на стороне Помпея в гражданскую войну (среди них был и Брут.) Во многих отношениях clementia была политическим девизом диктатуры Цезаря. Тем не менее она вызывала больше протестов, чем благодарности, по той простой причине, что хотя милосердие и считалось добродетелью, это была исключительно прерогатива монархов. Только те могут проявлять милосердие, у кого есть власть поступать и по-другому. Другими словами, clementia была антитезой свободы. Говорят, Катон убил себя, чтобы убежать от милосердия Цезаря.