Глава 14

Вечер тянулся бесконечно. Когда нас, наконец, загнали в камеры, я едва сдерживала дрожь. Но не от холода. От адреналина.

— Ты чего дёрганая такая? — спросила Эвелин, подозрительно косясь на меня. — Заболела?

— Нет, — я постаралась улыбнуться, но вышло, наверное, жутковато. — Просто... предчувствие плохое.

— Спи давай. Утро вечера мудренее.

«Утра не будет, Эвелин. Для меня здесь утра больше не будет.». Я снова дождалась полуночи. На этот раз ожидать было физически больно. Каждая секунда казалась часом. Я слушала дыхание тюрьмы, и мне казалось, что я слышу, как скрипят колёса той самой чёрной телеги, которая едет за моим мужем.

Как только все затихли, я привычным движением достала нож. Замок камеры. Щёлк. Открыто. Коридор. Темнота. Замок решетки. Щёлк. Открыто. Я поднялась по лестнице, молясь всем богам, в которых верила Фэйтелин, и всем законам физики, в которые верила Вера, чтобы дверь во двор снова была не заперта. Толкнула ее. Она поддалась. Им плевать.

Вышла во двор. Холодный воздух ударил в лицо. Прижалась к стене здания, сливаясь с тенью. Двор был пуст, но теперь я знала, куда смотреть. В дальнем конце, у ворот, в караулке горел свет. Там сидели двое. Я видела их силуэты через грязное стекло. Они играли в карты. Мужской корпус был напротив. Кирпичное здание: тёмное, зловещее. Окна первого этажа были забраны решетками, но они хотя бы были не то, что в нашем подвале.

Мария сказала, что он на первом этаже. Но здание такое большое и окна на обе стороны. Если мне повезет, можно считать, что Бог не просто не оставил меня, а держит мою руку, сам ведёт меня!

Мне нужно было пересечь двор. Пройти метров пятьдесят по открытому пространству, освещённому луной и факелами. Я огляделась в поисках хоть какого-то укрытия. Телеги. Рядом с прачечной стояли телеги с бельем, которые не успели разгрузить или увезти. Перебежками от тени к тени я сделала первый рывок. Мягкая подошва стоптанных туфель, которые я нашла в груде белья, попавшие туда, видимо, по чьей-то ошибке, не издавала шума. Я упала за колесо первой телеги. Сердце колотилось так, что казалось, оно сейчас сломает ребра. В караулке кто-то рассмеялся. Громко, пьяно.

«Отлично. Смейтесь. Пейте. Не смотрите в окно.». Второй рывок. Я оказалась у стены мужского корпуса. Теперь самое сложное. Где он?

Окна были высоко. Я не могла заглянуть внутрь. Но я знала, что подвалов там нет. Значит, камеры на первом этаже. Я пошла вдоль стены, прислушиваясь. Из одного окна доносился храп. Из другого – тихий плач. Дальше бормотание и смешки. Из четвёртого:

— Фредерик, держись. Там тоже можно выжить. Главное – беречь глаза! — голос был мужским, хриплым, но имя... Они произнесли его имя! Я замерла под этим окном.

Решетка была высоко, мне не дотянуться. Я огляделась. Рядом валялся какой-то ящик. Я осторожно подтащила его к стене, стараясь не шуметь. Встала на него. Теперь мой подбородок был на уровне подоконника. Темнота внутри была густой, но лунный свет падал под углом, выхватывая кусок пола. Я увидела ноги. Много ног в грязных ботинках. Люди лежали вповалку.

— Фредерик... — позвала я шепотом. — Фредерик...

Тишина. Потом шорох.

— Кто здесь? — голос был слабым, но я узнала его. Это был он.

— Это я. Фэйт.

В темноте камеры произошло движение. К самому низу решетки приблизилось лицо. Бледное, осунувшееся, заросшее щетиной. Глаза ввалились, но в них горел лихорадочный блеск.

— Фэйт? — он выдохнул это имя так, словно не верил своим глазам. — Боже... Ты умерла? Я тоже умер?

— Нет, глупый. Мы живы. Слушай меня внимательно, — я оглянулась на караулку. Свет всё ещё горел, смех продолжался. — Тебя хотят увезти в травильню. Сегодня ночью. Он вцепился руками в прутья решетки.

— Я знаю. Нас предупредили. Фэйт, уходи. Если тебя найдут здесь...

— Замолчи. Я тебя вытащу, — я осмотрела решетку. Она была вмурована в камень. Старая, кованая. Ножом тут не справишься. Здесь нужен лом. Или... Мой взгляд упал на крепления решетки. Штыри, уходящие в кладку. Известь вокруг одного из них выкрошилась. Камень пошел трещиной.

«Реставратор видит не только красоту, но и разрушение.» — вспомнила я слова своего мужа. Ладно, хоть здесь пригодились.

— Фредерик, — быстро зашептала я. — У тебя есть что-то твёрдое? Ложка? Пряжка от ремня?

— Пряжка... есть.

— Ковыряй. Вот здесь, справа снизу. Известь рыхлая. Ковыряй изо всех сил. Я буду с этой стороны. Я достала свой верный нож. Он был слишком тонким для такой работы, но выбора не было. Я вогнала лезвие в щель между кирпичами. Крошка посыпалась мне на лицо.

— Фэйт, это безумие... — прошептал он, но я слышала, как он начал скрести металлом о камень с той стороны.

— Безумие — это сгнить в травильне. Работаем.

Мы скребли камень в четыре руки, разделённые железными прутьями. Время утекало. Луна ползла по небу предательски быстро. Мои пальцы были содраны в кровь. Нож затупился окончательно, превратившись просто в кусок железа.

Я услышала, что Фредерик работает изнутри не один. Мужчины помогали ему, кто чем мог. Мне не нужны были подельники при побеге, но сейчас, когда помощь нужна была в любом её проявлении, я не думала об этом.

Вдруг во дворе послышался грохот. Скрип тяжелых ворот. Стук копыт по брусчатке. Я замерла, прижавшись к стене. Телега. Огромная, черная, запряжённая двумя тяжеловозами, она въезжала во двор. Телега смерти.

— Они приехали, — голос Фредерика дрогнул. — Фэйт, беги. Пожалуйста, беги.

Я посмотрела на штырь. Мы расковыряли достаточно глубоко, он шатался, но всё ещё держался. Нужно было время. Ещё хотя бы десять минут. А их не было. Телега остановилась посреди двора. Из караулки вывалились охранники, застёгивая мундиры на ходу.

— Выводите скот! — рявкнул кто-то с телеги. — У нас там мертвяков еще и больных полон двор. Этих привезём, а тех нужно вывезти. Пошустрее!

Дверь в мужской корпус, находящаяся с другой стороны здания, загремела. Я поняла, что у меня есть только один шанс. Безумный, самоубийственный шанс, который я рассматривала как крайний. Хорошо, что смотрела кино. Хоть иногда, совсем редко, но смотрела!

— Жди, — бросила я Фредерику и спрыгнула с ящика.

Я не побежала в тень. Я побежала к прачечной. Туда, где мною за пару ночей была припрятана женская и мужская одежда и были даже пальто! Только обуви не было. Вечером воду из чанов не сливали, так как печи ещё могли хранить жар. А рядом с печами всегда лежат дрова. И я знаю, где хранится масло. Ламповое масло для розжига.

Я ворвалась в прачечную. Темно, хоть глаз выколи. Но я знала дорогу. На ощупь нашла полку. Бутыль с маслом. Тряпки. «Простите, девочки, — подумала я, — стирки завтра не будет.».

Схватила охапку сухого белья, которое ждало глажки. Бросила его в кучу посреди комнаты. Облила маслом. Чиркнула огнивом, которое стащила с полки ещё вчера, просто "на всякий случай". Искра. Вспышка. Ткань, пропитанная маслом, вспыхнула мгновенно. Огонь жадно лизнул сухую ткань, потянулся к другим кучкам белья, скользнул по маслу, вылитому мною на пол, и жадно ринулся к сухим деревянным перекрытиям.

Дым повалил густой, едкий. Я схватила туго перетянутый узел с одеждой, выскочила обратно во двор и закричала. Закричала так, как никогда в жизни не кричала. Истошно, страшно: — ПОЖАР! ГОРИМ! ПРАЧЕЧНАЯ ГОРИТ!

И, не дожидаясь реакции, рванула обратно в тень за телегами к окну Фредерика. Двор взорвался хаосом. Охранники, которые уже шли к дверям корпуса, замерли. Из окон прачечной повалил черный дым, видный даже в ночи.

— Воды! Тащите воду! — заорал начальник караула. — Сгорит всё к чертям!

Они побежали. Все, даже стражники, приехавшие за новой партией заключенных, побежали к прачечной. Телега с лошадьми шарахнулась в сторону. Я подскочила к окну.

— Фредерик! Навались! Плечом навались! Сейчас! Я схватила шатающийся штырь обеими руками, уперлась ногами в стену. — Давайте!!! Изнутри раздался рык и удар. Тело Фредерика, видимо, поддерживаемое кем-то снизу, врезалось в решетку. Штырь хрустнул. Камень поддался. Нижний угол решетки вывалился наружу вместе с куском кладки. Образовалась щель. Узкая, треугольная.

— Лезь! — скомандовала я.

— Я не пролезу...

— Лезь, чёрт тебя дери! Ты тощий, как скелет! Головой вперёд!

Он полез. Я тянула его за плечи, за одежду. Ткань трещала, металл сдирал кожу, но он прошёл. Сначала плечи, потом туловище. Он вывалился мне на руки: тяжёлый, источающий зловоние, но живой. Мы упали в грязь. Вокруг бушевал пожар. Пламя уже вырывалось из окон прачечной, освещая двор адским оранжевым светом. Охранники носились с ведрами, забыв про заключенных, забыв про всё на свете.

— Вперёд, — прохрипела я, поднимая мужа. — Пока они тушат, ворота открыты.

Боковым зрением я заметила, что из сломанного проема лезет еще одна голова. Фредерик вернулся и помог троим. К моей радости, они моментально бросились в рассыпную, а не остались с нами. И мы побежали. Не к воротам, нет. Там могли заметить. Мы побежали в тень, за горящее здание, туда, где забор примыкал к старой стене города. Туда, где я видела кучу мусора, по которой можно было вскарабкаться наверх. Позади нас бушевал огонь, пожирая тюрьму, которая хотела нас поглотить. А впереди, за высокой стеной лежал ночной город. Холодный, опасный, но свободный.