Глава 13

Вечерний приём пищи прошёл иначе. Голод, этот вечный ноющий спутник, больше не вызывал паники. Он стал привычным фоном, как боль в суставах или запах сырости. Я поднесла миску к губам и сделала первый глоток. Горячая жижа пахла прогорклым жиром и переваренной до состояния слизи капустой. Но теперь этот запах казался мне почти сладким. Это был запах жизни. Я заставила себя есть медленно, смакуя каждый глоток, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу, успокаивая спазмы пустого желудка. Торопиться было нельзя.

Женщины вокруг ели так же жадно, сосредоточенно, забыв о разговорах. Лишь стук зубов о края мисок да редкое хлюпанье нарушали тишину подземелья. Эвелин, сидевшая рядом, вылизала свою миску дочиста и вернулась в камеру. Тут же она откинулась на солому, мгновенно проваливаясь в тяжёлый храпящий сон. Постепенно камера затихала.

Шорохи, стоны, бормотание во сне — все это сливалось в единый гул, к которому я уже привыкла. Я сидела, прислонившись спиной к влажной стене, и ждала. Ждала, пока дыхание соседок станет ровным, пока погаснет последний огарок свечи в коридоре, который надзиратель иногда оставлял, забывая забрать. Мои пальцы коснулись чулка. Холодный металл ножа был на месте. Он грел мне душу лучше, чем любая шаль.

Когда тишина стала осязаемой, я медленно поднялась. Солома предательски зашуршала, и я замерла, задержав дыхание. Кто-то в углу громко всхрапнул и перевернулся на другой бок. Я выждала ещё минуту. Сердце колотилось в горле гулкими ударами, отдаваясь шумом в ушах. «Спокойно, Фэйт, — сказала я себе. — Ты сотни раз вскрывала механизмы сложнее этого. Это просто старая железка.».

Если кто-то проснётся, я скажу, что иду к ведру. Естественная нужда — единственное право, которое у нас тут не отняли. Я скользнула к двери камеры. В темноте мои руки видели лучше глаз. Пальцы нащупали замочную скважину. Она была огромной, грубой. Замок здесь был примитивным, однорычажным, предназначенным не для того, чтобы держать гениев взлома, а чтобы удерживать истощённых женщин. Я достала нож. Его лезвие было тупым, сточенным, но самый кончик остался достаточно тонким.

Я вставила его в скважину. Металл звякнул о металл. Тихий, едва слышный звук, который в ночной тишине показался мне грохотом пушки. Я снова замерла, вслушиваясь в темноту. Никто не шелохнулся. Осторожно, миллиметр за миллиметром я начала нащупывать язычок. Вот он. Пружина была жесткой, заржавевшей, но она поддалась. Я нажала чуть сильнее, используя нож как рычаг. Щёлк.

Дверь, к счастью, была смазана салом, видимо, чтобы не скрипела и не будила надзирателей лишний раз. Она подалась наружу мягко, беззвучно. Я вышла в коридор. Здесь было абсолютно темно. Ни единого луча света. Но мне он был и не нужен. Я помнила количество шагов. Десять, пятнадцать... Я шла, вытянув руку вперёд, пока пальцы не коснулись холодных прутьев общей решётки.

Вот он. Тот самый замок, который я слышала днём. Навесной. Тяжёлый, амбарный. Я ощупала его дужку. Холодная, шершавая от ржавчины. Скважина была снизу. Нож вошел внутрь с трудом. Здесь механизм был сложнее. Сувальды сопротивлялись, не желая подниматься. Я закрыла глаза, полностью сосредоточившись на тактильных ощущениях. Я представила себе устройство замка: вот штифт, вот пружина, вот стопор. «Ну же, милый, — мысленно уговаривала я этого грубого монстра, как когда-то уговаривала капризные механизмы часов Буре. — Не упрямься.».

Первый щелчок. Есть. Нож скользнул глубже. Нужно было поддеть вторую пластину. Рука дрогнула от напряжения, нож соскочил. Я едва не выронила его, но успела перехватить. Глубокий вдох. Выдох. Снова. На этот раз я действовала жёстче. Я чувствовала, как металл ножа гнётся, готовый сломаться, но и замок сдавал позиции. Ржавчина крошилась внутри. Щёлк.

Дужка дернулась в моих пальцах и отскочила. Я едва сдержала победный вздох. Осторожно сняла замок, чтобы он не звякнул о решётку, и положила его на пол. Путь к винтовой лестнице был свободен. Подниматься было страшно. Каждая ступенька казалась миной, готовой взорваться скрипом под ногой. Я шла на цыпочках, прижимаясь к стене. Сверху тянуло холодом. Свежим морозным ночным воздухом. Этот запах свободы кружил голову сильнее вина. Я добралась до верхней площадки и замерла в изумлении. Тяжёлая, обитая железом дверь, ведущая во двор, была распахнута настежь. Просто открыта. Крюк болтался сбоку.

— Идиоты, — прошипела я одними губами. — Ленивые, самодовольные идиоты. Они даже не запирали нас на ночь. Зачем? Мы же скот. Мы живём в «жаре», в спёртом воздухе подземелья. А они, видимо, проветривают коридоры, чтобы не дышать нашей вонью, когда спускаются утром. Вот откуда этот ледяной сквозняк в камерах. Мы греем улицу своими телами.

Злость, горячая и колючая, поднялась в груди, вытесняя страх. Я осторожно выглянула во двор. Грязно, серо, уныло. Пусто. Факелы у ворот чадили, бросая пляшущие тени на мокрую брусчатку. В будке у ворот никого не было видно, но я знала, что охрана где-то есть. Тюрьма спала, погружённая в ту вязкую глухую тишину, которая бывает только около полуночи. Я втянула носом воздух, пытаясь уловить запахи табака или дешёвого вина — верные признаки стражи. Ничего. Только сырость и дым.

«Нужно узнать график, — подумала я. — Сейчас, наверное, полночь. Самое глухое время. Но перед рассветом, часа в четыре, сон самый сладкий. Именно тогда бдительность упадает до нуля.».

Я не стала выходить во двор. Это было бы самоубийством сейчас: без плана, без понимания, где именно стоят посты. Я увидела то, что хотела: путь свободен. Механизм этой тюрьмы был таким же дырявым и прогнившим, как и вся эта система. И у меня есть ключ. Точнее, нож. Я отступила назад, в темноту лестницы. Спускаться было легче. Я вернула замок на место, защелкнув дужку. Это потребовало усилий: пришлось надавить обеими руками, чтобы ржавый механизм сработал. Подойдя к общей двери в коридор, я остановилась. Из проёма тянуло могильным холодом. Там, внизу, спали десятки женщин. Спали в своих лохмотьях, прижимаясь друг к другу, кашляя от сырости. Я взялась за тяжелую ручку двери, ведущей во двор, ту самую, что была распахнута настежь. Она подалась с трудом, петли явно требовали смазки, но я тянула медленно, чтобы не скрипеть. Дверь закрылась плотно, отсекая ледяной поток воздуха. Я накинула крюк.

— Хоть эта ночь кому-то станет чуточку теплее, — прошептала я. Вернувшись в камеру, я закрыла наш хлипкий замок и на ощупь пробралась к своему месту. Улеглась на солому, спрятав нож обратно в чулок. Сердце всё ещё колотилось, но теперь это был ритм решимости, а не паники. Я закрыла глаза, представляя лицо Фредерика.

«Держись», — мысленно послала я ему. С этой мыслью я провалилась в сон, впервые за всё время — глубокий и без сновидений.

Следующие два дня тянулись мучительно медленно. Я жила в режиме ожидания, как заведённая пружина, готовая распрямиться. Днём я стирала до кровавых мозолей, стараясь не привлекать внимания, но мои глаза и уши работали постоянно. Я запоминала.

— Эй, новенькая, чего застыла? — окрик охранницы, которую я про себя прозвала Завхозом, вырвал меня из раздумий. — Вода остыла, меняй!

Я покорно схватилась за тяжелое ведро. Это тоже было частью плана. Таскать воду — значит выходить во двор чаще других.

— Простите, мэм, — пролепетала я, изображая покорность. — Сейчас все сделаю.

Выходя к колодцу, я каждый раз сканировала двор.

Я считала шаги от прачечной до ворот. Я наблюдала за сменой караула. Я заметила, что толстый охранник с рыжими усами, дежуривший у ворот днём, сменяется худощавым парнем ближе к вечеру. А ночью... Ночью, судя по всему, они действительно халтурили. Но главное открытие ждало меня на третий день. Мы как раз заканчивали смену. Руки гудели, спина не разгибалась. Эвелин, кряхтя, выжимала последнюю простыню. Вдруг со стороны мужского корпуса, того самого, куда увели Фредерика, послышался шум. Громкие голоса, бряцание металла, грубый смех.

— Что там? — спросила я, вытирая мокрую щёку плечом. Эвелин бросила быстрый взгляд в окно, затянутое мутной паутиной.

— Партию готовят, — буркнула она, и в её голосе прозвучал страх. — В травильню повезут. Сейчас их всех выведут, осмотрят и тех, кто здоров, заберут. Травильня за воротами, по сути, это отдельная тюрьма, а не фабрика.

У меня внутри все оборвалось. Травильня. То самое место, откуда не возвращаются. Место, где люди слепнут и харкают кровью.

— Когда? — спросила я, хватая Эвелин за руку. Мокрые пальцы скользнули по её запястью.

— Да кто ж их знает... Может, завтра на рассвете. А может, сегодня ночью. Обычно по ночам вывозят, чтоб утром к работе приступили. Телега подъезжает с чёрным верхом...

Сегодня ночью. Мир вокруг меня сузился до одной точки. До этой фразы. «Сегодня ночью.». Значит, времени на подготовку больше нет. Никакой недели на изучение графиков. Никаких осторожных планов. Если я не вытащу его сегодня, я не вытащу его никогда. Я посмотрела на свои руки. Красные, распухшие, с обломанными ногтями. Теперь эти руки должны были совершить невозможное.