Глава седьмая

Когда папа повел меня к алтарю в церкви, которую Майя украсила цветущей геранью, мне с трудом удавалось сдерживать слезы. Не из-за волнения, а потому что в тот же самый день Барбару посадили в машину и отправили в ссылку. Они обращались с ней хуже, чем с проституткой, заставив идти по улицам с наручниками на запястьях. У меня было белое накрахмаленное платье с оборками, волосы, заплетенные в косу, блестящие лакированные туфли, у нее были спутанные волосы и старые ботинки на ногах. Люди в церкви ждали меня, и все, включая священника, думали, что я опаздываю, потому что слишком долго прихорашиваюсь. Но я стояла на крыльце, плакала и молила па отвести меня к Барбаре, позволить мне поговорить с карабинерами, признаться, что это все моя вина и что меня тоже нужно сослать.

– Девочка моя, перестань, – терпеливо повторял он, протягивая мне платок.

Если бы не появился Пеппи, чтобы помочь ему затащить меня в церковь, возможно, я бы действительно испортила церемонию.

Мы поселились в доме Эриха, который принадлежал его родителям. Этот дом казался мавзолеем. Зал, мебель, все было темным, повсюду фотографии его матери, которые постоянно попадались мне на глаза. Мама в молодости, мама с детьми, мама со своей матерью. Я решила изменить обстановку, сама покрасила стены и переставила мебель. Время от времени какая-нибудь фотография в рамке падала и стекло разбивалось. Тогда я собирала разбитые стекла метлой, целовала фотографию умершей, извинялась и прятала ее в самый дальний ящик со вздохом облегчения. За месяц я избавилась от всех.

На ферме места было в избытке, дом был окружен красивым лугом, по которому радостно бегала Грау, но запахи кормов для скота и навоза, доносившиеся из хлева, проникали под кожу. Бывало, что к вечеру меня начинало тошнить. Не говоря уже о холоде, который зимой заставлял нас превращаться в призраков – мы передвигались по дому, закутавшись в одеяла, с пледами на плечах. Во все щели задувало, холодный ветер со зловещим свистом врывался сквозняками в дом. Мы все время сидели у кафельной печки и мылись, когда придется. После ужина мы сразу отправлялись спать, и почти каждый вечер Эрих, как ручной зверь, прижимался ко мне, чтобы заняться любовью. Для меня это было чем-то вроде обряда, и я не могу даже сказать, нравилось мне или не нравилось. Ему это приносило удовольствие, и мне этого хватало. Пока он занимался со мной любовью, я иногда думала о Барбаре, которая бог знает где была, и как сильно она меня ненавидела.

Я просыпалась вместе с ним засветло, готовила ему молочный суп и, если нужно было, помогала подоить скот и разнести сено. Мне не составляло труда вставать рано. Потом, когда я оставалась одна, я готовила себе чашку ячменного кофе и шла к детям. На этот раз священник выделил мне неприметный сарай за мясной лавкой, в котором хранились инструменты. У меня осталось всего трое учеников. Фашисты продолжали обыски, штрафуя и арестовывая тайных учителей. Только священнослужители под предлогом катехизиса все еще могли преподавать немецкий язык.

После школы я заходила к родителям поесть и часто оставалась у них допоздна или возвращалась домой и читала. Мама терпеть не могла, когда я так тратила время. Если она видела меня с книгой в руках, то начинала бурчать, что я даже в ад поволокла бы с собой книги, и начинала подсовывать мне мелкую работу, причитая, что пора бы мне уже научиться шить, ведь скоро появятся дети.

По воскресеньям мы с Эрихом катались на велосипедах. Бродили вдоль берега реки, наполняли корзины грибами, искали секретные тропы, ведущие к вершинам. Долину я знаю благодаря ему, а не потому, что родилась здесь. Когда на вершине горы мне становилось холодно, он прижимал меня к себе спиной, чтобы согреть. У него были длинные и нервные руки, мне нравилось ощущать их на себе. Даже в праздники он просыпался на рассвете и говорил: «Пойдем погуляем, небо ясное!» Мне же нравилось нежиться по утрам, но Эрих готовил ячменный кофе, приносил его мне в постель, а потом сдергивал простыню.

Он говорил мне не думать о детях, а когда я отвечала, что хочу детей, он пожимал плечами:

– Придут, когда захотят, – коротко отрезал он.

Не успела я оглянуться, как забеременела. Я выходила из сторожки, и на меня нахлынула сильнейшая тошнота, похожая на пронизывающую боль. Я схватила велосипед, помчалась домой, чтобы успеть к миске, но моя обычная нерешительность сделала свое дело, и в последний момент я решила остаться на улице. В результате меня вырвало прямо на перед дверью.

– Я же говорил тебе, дети приходят, когда сами хотят! – смеясь, сказал Эрих, прижимая мою голову к своей груди.

Во время беременности мне все время хотелось спать, и как только я возвращалась домой из сторожки, я что-нибудь ела и сразу ложилась в кровать. Я больше не боялась фашистов и, даже будучи беременной, ни за что на свете не хотела прекращать преподавать. Живот был моим щитом – я больше ничего не боялась.

Когда Эрих возвращался с работы в полях, он клал руку мне на живот и говорил, что ему кажется, будет девочка, и что он хотел бы назвать ее Анной, как звали его мать.

– Если будет девочка, мы назовем ее Марикой, – отвечала я, закрывая дискуссию.

Глава восьмая

Михаэль с самого начала спокойно ел и спал в колыбели, которую для него смастерил папа, а мама обила хлопком. Он никогда не плакал и, по правде говоря, и вовсе не открывал рта. Свои первые слова он произнес, когда ему было три года. Ты же – совсем другое дело. Эрих мог только положить его себе на плечо и укачивать, пока тот не уснет, а в остальном ему было все равно. Когда я спрашивала, почему он даже не пытается провести с сыном больше времени, Эрих отвечал, что, пока он не говорит, он просто не знает, что с ним делать.

Материнство не составляло мне особого труда, я по-прежнему успевала преподавать и даже гулять с Майей. Наверное, еще и потому, что я могла рассчитывать на маму, которая каждое утро приходила помогать мне. Хотя нельзя сказать, что я была от этого в восторге. Как только она входила в дом, она начинала щупать мою грудь и ругаться на мою худобу:

– Это никуда не годится, у тебя мало молока. Как можно взять что-то отсюда?!

Она все время носила его на руках, и любой час дня и ночи были для нее идеальным временем для кормления.

Прошло четыре года, прежде чем появилась ты. Все это время я томилась ожиданием тебя, и несмотря на то, что мама не давала мне и шанса почувствовать себя хорошей матерью, я все равно тебя хотела. Тот день, когда я узнала, что снова в положении, был самым счастливым днем моей жизни. Я чувствовала, что будет девочка, и была уверена, что назову тебя именем, которое вычитала в одном романе и которое, по словам ма, было одной из причуд, которыми я обзавелась во время учебы.

Ты появилась на свет темной зимней ночью. Было очень много снега, и акушерка пришла поздно, когда уже была видна твоя головка. Все сделала мама. Меняла ведра, поддерживала огонь в печи, чтобы всегда была горячая вода, меняла повязки, давала мне время тужиться и отдыхать, чтобы роды не растерзали меня. И даже в этой ситуации она раздавала указания как генерал. Но сколько в ней было щепетильности и заботы! Все это время не отпускала мою руку.

Когда ты родилась, комната наполнилась запахом родов, и я не могу сказать, что именно меня смущало, но мне было стыдно. Мама вымыла тебя, очистила и, надев тебе на голову шапочку, положила мне грудь. Руки в боки, вытирая вспотевший лоб, мама сказала:

– Просто твоя копия! Глаз да глаз за ней и, главное, держать ее подальше от книг! – и с удовлетворением рассмеялась, потому что ты была не красной и морщинистой, напротив, твоя кожа была белой и гладкой.

Эриха не было, и мне было тревожно. С группой крестьян они отправились на санях в лес за дровами. Я всегда беспокоилась, когда он уезжал нарубить дров. Это была опасная работа: бывало, сани разгонялись и врезались в дерево или падали в овраг. Когда он вернулся, я сказала, что папа уже зарегистрировал тебя в мэрии под именем Марика и поменять его было нельзя.

– Более упрямой мамы у тебя и быть не могло, – сказал он, поднимая тебя на руки и изучая твое лицо. Ты была совсем не похожа на Михаэля: отказывалась от груди, плевалась молоком – кормление было настоящей пыткой. Мне приходилось буквально выдавливать молоко тебе в рот, потому что ты попросту уставала кормиться самостоятельно.

Сон – это отдельная история, уложить тебя было очень непросто: тебя приходилось не только постоянно качать и успокаивать, но и придумывать различные ухищрения. Моя мама считала, что ты боялась упасть во сне, и, чтобы не оставлять тебя наедине с этими страхами, она придумала мягкую погремушку – большой помпон, который ма привязала тебе к запястью. Михаэль вечерами просто сидел и смотрел на тебя, пока ты не засыпала. Ты могла часами не отрывать взгляда от керосиновой лампы, смотря на нее своими ореховыми глазами, которые потом внезапно закрывались. Если ты начинала размахивать руками, он гладил тебя по животику, чтобы ты не проснулась. Говорить ты начала сразу, слова просто вырвались из тебя. Возможно, именно поэтому я всегда представляла тебя разговорчивой, способной найти подход к любому. В три года ты уже бегала как заяц. Ты была неутомима, и мой отец быстро перестал за тобой успевать. Когда вы гуляли втроем, единственная надежда была на Эриха: ты пыталась убежать, а он ловил тебя как котенка за шкирку. Одно из моих самых ярких воспоминаний: ты идешь в сторону к церкви между ними двумя.

Забота о тебе и твоем брате быстро меня утомляла. Я страдала, что мне ни на что не хватает времени. Я думала, что пока я вожусь с вами, все самое интересное в мире происходит без меня, а когда вы вырастете, будет уже поздно. Когда я делилась этими мыслями с Эрихом, он даже не пытался меня понять, говоря, что я сама усложняю себе жизнь. Его совершенно не беспокоил беспорядок в доме, он никогда не раздражался, если возвращался с полей, а ужин не был готов. Он переодевался в пижамные штаны, брал тебя на руки и свободной рукой нарезал поленту или жарил пару яиц на сливочном масле. Он даже ел стоя, удобства его не интересовали. Чем старше ты становилась, тем больше Эрих к тебе привязывался. Ты была его драгоценностью. Он сажал тебя на плечо и, если ты не кричала ему в ухо, зажигал сигарету и шел на площадь с победоносным видом генерала. Михаэля он брал на рыбалку или в таверну к Карлу. Там он наливал ему молока в кружку для пива, чтобы он чувствовал себя большим. Вечером вы с братом выходили на порог ждать Эриха и, чуть завидев его на горизонте, бежали навстречу и не давали войти в дом. Он отмахивался, потому что он него несло зловонием животных, но вы просовывали головы ему между ног, чтобы показать, что вам совершенно все равно. Вам все время хотелось играть с ним. А я, наверное, казалась вам скучной. Мне нравилось класть вас на ковер и просто наблюдать.

Но когда вас клонило в сон, вы требовали меня и засыпали в считанные минуты: ты у меня на руках, а Михаэль в своей кроватке. Эрих зажигал сигарету и начинал говорить со мной приглушенным голосом. Он был одержим фашистами.

– Они отправят нас работать в Африку или сражаться в каком-нибудь отдаленном уголке их смехотворной империи, – возмущался он, задыхаясь от дыма. – Сейчас они лишают нас работы и языка, а потом, когда высосут из нас всю кровь, они просто выгонят нас с нашей земли и построят тут свою проклятую плотину.

Я просто сидела и слушала его, не зная, что сказать. Я никогда не знала, как его утешить.

– Тогда мы возьмем детей и уйдем.

– Нет! – яростно кричал он.

– Почему ты хочешь остаться здесь, если у нас не будет работы, если мы больше не сможем говорить по-немецки, если деревня будет разрушена?

– Потому что я здесь родился, Трина. Здесь родился мой отец и моя мать, здесь родилась ты, здесь родились мои дети. Если мы уйдем, они победят.