Шесть

Я вдыхал ночной туман. Дорога была насыщена запахами полей, смешанными с влагой и жужжанием насекомых. Лицо покрылось липким потом. Время от времени я сплевывал пыль и слюну, осторожно объезжая выбоины и собак, которые смотрели на меня из дворов своими желтыми глазами.

Триест тоже спал. Лишь несколько бродяг в лохмотьях ковыляли от набережной в глубь улиц, спасаясь от боры. Возможно, однажды фашисты прикажут мне отдубасить и их, и я, делая это снова и снова, начну их ненавидеть. Мне казалось, все только и ждут сказать, что я недостаточно усерден, поэтому я так яростно бил. Я чувствовал, что меня никто не любит, поэтому хотел, чтобы меня боялись – и в Доме Фашизма, и за его пределами.

«Бьянки» еле тащился. Глухая тишина и сырой мрак пробирали меня до костей. Город никогда не казался таким враждебным и полным опасностей. Я поставил мотоцикл во дворе – его бы не тронули. Соседи и знакомые держались подальше, проявляя типичную лицемерную почтительность, которую выказывают тем, кто может причинить вред. Сначала это раздражало, потом я научился получать удовольствие.

Отец часто дремал в кресле, уронив подбородок на грудь, очки висели на кончике носа. Часть клиентов перестала приходить в часовую мастерскую – он говорил, это из-за того, что я стал головорезом.

– Вчера дверь открылась всего два раза. Они ничего не покупают, только спрашивают, правда ли, что ты – тот самый Маттиа, – сказал он однажды вечером, глядя на очередной кусок хлеба с сыром и стакан вина, разбавленного сельтерской. Он не ел ничего другого – да и это только чтобы держаться на ногах.

– Тебе нужно есть, ты худеешь, – повторял я ему. – И туши ты хоть иногда эту сигару!

Он кивал, не слушая, потом с трудом поднимался и, хромая, шел спать. Беспокойство, которому я был причиной, прилипло к его лицу и сделало его еще более осунувшимся и изможденным, чем раньше.

В ту ночь я наощупь пробрался в спальню, скрипя сапогами по полу. Вино Станко Малича болталось у меня в желудке. Моих шагов оказалось недостаточно, чтобы разбудить отца. Он продолжал храпеть, неподвижно лежа на боку. Его дыхание заполняло комнату, и мне не верилось, что мы когда-то спали здесь вместе. Я бы хотел, чтобы этого никогда не было.

– Вставай, папа, нам нужно поговорить, – сказал я, грубо тряся его за плечо.

– Спи, – пробормотал он.

– Не заставляй меня стаскивать тебя с кровати.

– Оставь меня, ночь на дворе.

Он не спросил, не случилось ли чего или не чувствую ли я себя плохо. Он знал, о чем мы будем говорить.

– Ты сам напросился, – сказал я, зажигая свечу и сдергивая одеяло и простыню. – Вставай, или я распахну окна.

Полураздетый, лежа на боку, он выглядел как загнанный зверь. Он прижал лицо к подушке, чтобы вытереть дорожку слюны и собраться с силами. Я пошел ждать его на кухню. Мне тоже хотелось спать, голова отяжелела. На мне все еще была черная рубашка. Я поставил кофе и достал из шкафа чашки и сахар.

– Можно узнать, что тебе нужно? – спросил он, неся кофейник на стол и водружая его на мраморную подставку.

– Я хочу знать, кто моя мать.

– Донателла Джакобелли, – повторил он, раздраженно фыркая.

– Хорош, или все это плохо кончится.

– Я говорил тебе еще ребенком, что ты быстро учишься. Ты разговариваешь как настоящий чернорубашечник.

– Кто моя мать, как она выглядит, где ты с ней познакомился.

– Маттиа, забудь уже об этой истории! Скоро рассвет, не стоит начинать день пьяным, это делает тебя безумным! – указал он на дымящуюся чашку кофе. – Выпей и иди умываться!

– Послушай, папа, я спрашиваю тебя в последний раз, потом я разнесу дом.

– В последнее время твои глаза изменились.

– Почему у Адриано растет борода? Почему у тебя эспаньолка, а у меня нет ни волоска?

– И на этой чепухе ты выстроил все свои догадки? – сказал он, издав недоверчивый смешок.

– Не считай меня дураком! – ответил я, смахнув чашку тыльной стороной руки. Пол покрылся осколками, по стене расплылось коричневое пятно.

Он выпрямился и широко раскрыл глаза.

– Люди боятся тебя, ты знаешь?

– Мне плевать! – заорал я, опрокидывая стул.

– Не заставляй меня краснеть, пожалуйста. Ты разбудишь всех, сейчас четыре утра.

В спальне я распахнул его шкаф. Пахло камфорой. На полке, под пиджаками и брюками, стояла коробка, которую запрещалось трогать кому бы то ни было. Она была деревянной, с железными петлями, через которые были продеты два висячих замка.

Телла, когда нашла ее запечатанной, воскликнула:

– Даже на замке? Там, наверное, государственные тайны!

– Там старые фотографии, счета из магазина, чертежи моего отца… Можешь рыться сколько угодно, – ответил он, прячась за газетой.

На самом деле ключ от замка был его исключительной собственностью, и он брал его даже в постель.

– Открой этот замок, иначе мне придется разломать коробку.

– Ты не сможешь.

– Открой! – приказал я, как будто он был одним из тех, кого я обычно избивал.

– Ты не найдешь там ничего из того, что ищешь.

Я резко вонзил нож в фанерную крышку и начал ее взламывать.

– Открой! – прошипел я.

Он выпучил глаза, как будто увидел кощунство, и убежал, зажав уши.

– Боже мой, – повторял он. – Боже мой!

Как только лезвие проделало достаточно широкую щель, чтобы просунуть пальцы, я разломал коробку. Дерево раскалывалось на щепки, колющиеся, как сухое сено. На пол выпали кулоны и браслеты, лупа, коробочки от конфет, полные винтиков, пачки фотографий…

Я поднял стопку писем, перевязанных хлопковой лентой, и пачку открыток, стянутых бечевкой. Пнул коробку в угол и пошел за ним в гостиную.

– Давай иди сюда. Садись рядом, если не хочешь, чтобы я снова орал, – сказал я ледяным тоном.

– Неважно, чернорубашечник ты, фашист или кем еще ты там хочешь стать. Прежде всего ты – мой сын, – ответил он, бледнея. – Я тебя не боюсь.

– Садись, папа.

Я развернул стул, чтобы он мог опереться локтями о спинку. Сначала я передал ему открытки – они были отовсюду: Истрия и Далмация, некоторые из Каринтии и Баварии, много из Хорватии. По его словам, это были приветы от преданных клиентов. Потом очередь дошла до писем.

– Ты должен рассказать мне о каждой вещи, которую я тебе передаю, учти.

Угрожать уже не было нужды. Нервы сдали.

– Это письмо от моего отца, не видишь подпись?

– А это?

– От моего брата Тео.

– Кто такая Сесилия? – спросил я, вертя в руках открытку с изображением уличных часов под фонарем.

– Не помню. Множество поставщиков присылали такие безделушки.

– И женщины тоже?

– И женщины тоже.

На улице светало. Фотографий оставалось еще много. Я налил ему свежей воды и заставил медленно выпить. Он сжал кулаки, в нем было столько ярости, что я думал, он сейчас взбунтуется.

– Теперь отпусти меня, Маттиа, – сказал он, ставя пустой стакан рядом с кофейником.

– Что-то беспокоит тебя? Не вижу причин.

– Гадкий фашист! – вырвалось у него, и он попытался вырвать у меня фотографии. – Верни мне мои вещи и исчезни из этого дома!

Я громко рассмеялся ему в лицо.

– Еще рано открывать мастерскую, – сказал я, постукивая рукой по столу. – Но если ты так торопишься уйти, скажи мне, кто моя мать, и через минуту будешь свободен.

Он что-то бормотал и смотрел в потолок, чтобы не встречаться со мной взглядом. Он отдал бы все, лишь бы избавиться от меня. На тыльной стороне его сжатых кулаков виднелись синие вены – силы ему было не занимать в эти годы.

– Повтори мне, кто эта женщина, – сказал я, беря последнюю фотографию. – Она не твоя родственница, не Донателла и не поставщица для часовых мастерских, верно?

– Верно.

– Тогда кто она? – и прежде чем он успел ответить: – Подожди секунду, – добавил я, вглядываясь в другое изображение. – Это снова она. А это разве не полка в твоей мастерской, где ты держишь шкатулки?

– Многие из этих фотографий достались мне после смерти брата.

Я поднял голову и прищурился:

– Зачем твой брат оставил тебе фото этой женщины? И зачем ему было фотографировать ее в твоей мастерской? Давай говори правду, или, я клянусь, спалю дом.

Он взял фотографию, подошел к окну и остановился, разглядывая ее, как будто собирался заговорить. Не сказав ни слова, он открыл дверцу клетки, взял канарейку Теллы и выпустил ее; его грудь судорожно вздымалась. Когда птичка исчезла за деревом, я встал рядом с отцом и приказал ему признаться. Он покачал головой и вернул мне фотографию. Я замер, изучая его профиль. Его губы дрожали, хотя он пытался сдержать их.

Внезапно я резко прижал фотографию к его лицу, будто хотел задушить ею. Он ударился виском о стену. Вырвался, издал глухой звук, попытался схватить меня за шею.

– Я заставлю тебя съесть ее, если ты не ответишь! – закричал я, тоже хватая его за шею и прижимая спиной к стене.

Очки съехали вниз по его лицу, исчерченному слезами. На виске расплывался синяк. Я позволил ему вырваться.

– Кто эта девушка? – снова закричал я, закипая. – Это она моя мать, да?!

Он был неподвижен, глаза устремлены в пол, больная нога криво стоит на земле. Он больше не слышал моих слов. Он поправил треснувшие очки на носу и в последний раз взглянул на ту женщину. Разгладил фотографию, снова оказавшуюся в его руках, подавил еще один всхлип, потом бросил ее на стол, как игральную карту, повторил, что мои глаза стали злыми и что они больше не зеленые, а серые, как у крысы. В конце концов, твердо и уверенно, он сказал:

– Отойди, мне нужно на работу.