Они задержались в хранилище рисунков до позднего вечера, пытаясь отыскать все этюды Брюллова. Попутно нашлось множество других замечательных работ, как живописных, так и графических, вполне отвечающих идее проекта. Артем, не переставая, уточнял и развивал замысел выставки, который все более захватывал воображение Ани, и она, несмотря на поздний час, стала обзванивать всех, кто мог бы принять в ней участие. А Ника и Ник бродили вдоль стен, увешанных картинами выпускников Академии. Они почти все время молчали. Трудно сказать, думал ли о чем-то Ник, в то время как Ника убеждала себя не думать о нем…

Расставаясь, они договорились на следующий день отправиться всем вместе в Рождествено. Там в усадьбе Набокова была выставлена самая большая коллекция ученических работ Федора Васильева. Чтобы не тратить время на лишние переезды, Ника решила заночевать у сестры. Живя в одном городе и даже в одном районе, они редко встречались в последнее время. И поэтому, оказавшись вдвоем, сестры всю ночь проболтали на кухне. Говорили обо всем. Но только к концу разговора Аня, как бы невзначай, спросила:

– Он женат?

– Кто? – сделала вид, что не понимает, Ника.

– Не прикидывайся, – взглянув на сестру, сказала Аня.

– А зачем мне знать? – отмахнулась Ника.

– Он влюблен в тебя, – накрыв рукою Никину ладонь, сказала Аня, – я это вижу. Смотри не обожгись. Потому как на сей раз тебе нравится это. Нравится не потому, что в тебя влюблены. О нет, это было бы для тебя слишком просто. А потому, что в тебя влюбился именно он. Не Пашка Мельников, не Деев, не Артем. А Ник. Да господи, о чем я говорю! Ты не поверишь, но за эту пару дней у тебя изменились глаза.

Ника вопросительно посмотрела на сестру.

– Да, да, – тебе это просто не видно. И я знаю, почему это так. Потому, что он тот, кто тебе нужен. Именно это написано в твоих глазах. Возможно, умом ты этого пока не поняла. Но душой уже знаешь. А глаза – это зеркало. Говорят же, что цена настоящего мужчины проявляется в спокойствии в глазах его женщины. Вот они, наконец, у тебя успокоились. Значит, это твой мужчина.

– А раньше какие были мои глаза? – спросила ее Ника.

– Как у потерянной собаки, – ответила Аня и тут же продолжила: – но это лирика! Будь бдительна и осторожна и, главное, не обожгись!

– Не бойся, не обожгусь, – ответила Ника. – А обожгусь – согреюсь.

Аня удивленно взглянула на сестру. Такой она видела ее впервые.

Утром Ник с Артемом заехали за ними на арендованном стареньком джипе. Как обычно, за ними увязалась охрана, и когда машина отъехала от дома, Ник глянул в зеркало и сказал:

– Кажется, за нами «хвост».

– Следят, но не за нами, – ответила Ника, – а за тем, чтобы с нами чего не случилось.

– В России телохранители есть даже у профессоров и художниц? – подняв брови, спросил Ник, прибавив газу. Поминутно косясь в боковое зеркало, он довольно уверенно выбрался из центра. Артем, сидя рядом с ним, вертел головой, словно ребенок, впервые попавший в большой город. И все спрашивал, поворачиваясь к Ане: «А это что за дом? Модерн? Неужели новодел? Но вот это здание, это же точно модерн? Как, тоже переделка?» А она рассказывала, как были загублены все памятники архитектуры, от которых остались только фасады, да и те изрядно обновленные.

Промчавшись по шоссе, джип сбросил скорость и плавно покатился к посту ГАИ, стоящему на городской границе. И здесь идущий у них по пятам «гелендваген» ушел в отрыв. Ник тоже ударил по газам, но Ника коснулась его плеча:

– Не надо. Они знают, что делают.

Миновав мост, они поехали по шоссе, то разгоняясь на ровных участках, то снижая скорость там, где дорожное полотно было разбито, словно после обстрела. За сугробами на обочинах чернели голые деревья с обрезанными ветками. Вид за окнами был угрюмым, неприветливым. Наверное, чтобы сгладить впечатление, Аня принялась рассказывать, как красиво выглядят окрестности Петербурга весной, а еще лучше – осенью. Особенно карельское направление с сопками и озерами.

В Рождествено Ник вышел из машины, счастливо улыбаясь.

– Хорошо-то как! – глубоко вздохнув, сказал он и, разведя руки, словно желая обнять все, что их окружало – и укрытую снежным покрывалом равнину, и вековые сосны подле старинной церкви, и нарядный голубой особняк с белыми колоннами, возвышающийся на холме за речкой, и саму речку, застывшую среди белых обрывов, – продолжил:

 
Иду к тебе. Другого нет пути,
Как по заснеженной равнине
Идти к тебе. Чтоб душу обрести,
Достигнув жизни середину.
Мороз легко всю речку взял в полон,
Пройду по льду на берег правый,
Отмерю до земли поклон
Церквушке в соснах одноглавой.
Имен не счесть, кто был тебе родней,
И тех, кто кончил жизнь на плахе
Во тьме веков. Ведь счет ведешь от дней
И славы внуков Мономаха.
За восемь с половиной сотен лет
Вода вскипела и остыла,
Но помнишь ты принявших смерть
От лютой конницы Батыя.
Терпеть и ждать, что день прогонит ночь.
Век позади, его сменяет новый.
Нам помогал несчастья превозмочь
Лик Господа, написанный Рублевым.
Иду к тебе. Другого нет пути.
На сердце робкая надежда.
Чтоб не пропасть, чтоб душу обрести
Я на коленях каюсь, грешный^[3].
 

Ника и сама любила это место, и ее почему-то не удивило, что Рождествено так приглянулось и Нику, словно так оно и должно быть.

– Воздух-то какой чистый! А ведь уже весной пахнет. Господи, как здесь хорошо… – блаженно улыбаясь, сказал Ник, пригоршней зачерпнув и поднеся к лицу снег.

– Да, здесь хорошо, – ответила Ника, беря его под руку, чтобы спуститься к речке. И ей на самом деле было хорошо. По-настоящему хорошо, не так, как часто бывает у всех и у каждого по поводу какого-то события или какой-то удачи, но потом проходит, не оставив за собой и следа, а хорошо так, что кажется, будто это навеки. И только одно смущало душу: она понимала, что ей хорошо оттого, что рядом Ник. И понимая это, еще и еще раз просила себя держаться от него подальше. Как можно подальше… Но то было похоже на глас вопиющего в пустыне…

* * *

Прошло несколько дней. Они продолжали встречаться. Если у Ники не было занятий, то днем они ходили по музеям и выставкам, а вечером, если позволяла погода, гуляли по городу, если природа бывала против, шли в театр или в кафе. С Артемом и Аней, реже – вдвоем. В один из вечеров, когда погода не особенно располагала к прогулкам, изучив театральную афишу, Ника сказала:

– Как насчет того, чтобы посмотреть современное? Возможно, это не Чехов, но ведь и он когда-то был Антошей Чехонте. Ну если уж очень не понравится, уйдем!

Через полчаса они были в театре. И как уже не раз с ними бывало, бумажка на кассе гласила: «Билетов нет». Но стоило Нике позвонить сестре, как тут же, словно по мановению волшебной палочки, у кассирши нашлись билеты на два места в первом ряду. Скучая в ожидании звонка и разглядывая вместе с Никой развешанные по стенам портреты артистов, Ник вдруг заметил, что многие из фланирующих в фойе зрителей, поглядывая на них, перешептываются друг с другом.

– Почему на нас смотрят? Вы кинозвезда? – озадачено спросил ее Ник.

– Наверное, это мои студенты, – смутившись, ответила Ника.

– Странно, – удивился Ник, – многие из них намного старше вас.

– Ну и что же? Многие из них заочники или учатся на вечернем, – ответила Ника и, услышав звонок, увлекла его в зал.

Спектакль был сырой. Ник откровенно скучал и от нечего делать исподтишка наблюдал за ней. Вдруг перед самым занавесом на антракт события на сцене вновь привлекли его внимание. По замыслу режиссера, один из героев пьесы, почувствовав себя плохо, распластался перед Никой и Ником на самом краю сцены, а двое других собрались было перенести его на стоящую рядом скамью. Но не успели они наклониться, как Ник, встав с места, занес ногу на сцену, всем своим видом показывая, будто хочет на нее влезть. Актеры оцепенели. Ситуацию спасла Ника. Прошипев:

– Вы куда? – она обхватила его за талию и усадила обратно в кресло.

– Так помочь! Вон какой он здоровый! Эти двое не справятся, – начал оправдываться Ник, кивнув в сторону лежащего напротив них актера, который с ужасом смотрел на него.

– Кому помочь?! Это театр, не цирк! – прошипела Ника.

– Так ведь театр, как и любое искусство, пробуждает в нас добрые помыслы, в том числе стремление помочь ближним, – стал оправдываться Ник.

Через пару минут, когда дали занавес и они вышли в фойе, все косились уже на него.

– Ну о-о-очень ценная находка с подсадным актером из первого ряда, о-о-очень! – втолковывал своей даме человек с шевелюрой Альберта Эйнштейна.

– Вы этого хотели, да? С вами нельзя появляться на людях. На нас снова смотрят, но теперь из-за вас! – дернула его за рукав Ника.

– Я предлагаю покинуть театр, чтобы все подумали, что я и в самом деле подсадной актер, и поужинать, – предложил Ник, – если нам не удалось насладиться духовной пищей, будем надеяться, что в ресторане нам повезет чуточку больше, чем здесь.

Уже через четверть часа они сидели в небольшом уютном ресторанчике, коих великое множество в центре Петербурга, и под тихую музыку пили хорошее итальянское вино, заедая его удивительно свежим и нежным карпаччо. Он смотрел на нее и тонул в ее глазах-озерах, а она благосклонно позволяла ему утопать…

* * *

По традиции в Северной столице давался бал Дворянского собрания Санкт-Петербурга. Дамы готовились к нему с исключительной серьезностью, и предметом их особых забот были наряды, которые подбирались за несколько месяцев. Не придающая этому особого значения Ника позвонила Ане, и та привезла с собой чуть не весь свой выходной гардероб.

У сестер были не только похожие фигуры, но и одинаковый вкус. В итоге все же, едва не поссорившись из-за платья, они пошли на компромисс: старшей достаются украшения, а младшая выбирает себе наряд.

Впрочем, оглядев критическим взглядом Нику, Аня сняла с шеи ожерелье и надела его на сестру:

– Ладно. Тебе оно нужнее. Артема нет, он на встрече по выставке, а, впрочем, даже если бы и был, мне с ним все равно ничего не светит, а у тебя, может, что-нибудь и получится.

– Не получится, – сказала Ника.

– Он занят? То есть, я хотела сказать, женат?

– Я занята, – ответила Ника.

– Занята? Кем? – удивилась Аня.

– Собой, – любуясь бриллиантами, ответила Ника.

– Сколько ему? – продолжала допытываться Аня и сама же ответила: – На мой наметанный взгляд больше сорока не дашь. Разведен?

– Нет. Говорит, некогда было жениться. То одно, то другое, – повернувшись спиной к сестре, ответила Ника.

– Знакомые сказки. Отдай его мне. А заодно и красное платье.

– Не дам, – Ника как ножом отрезала.

– Его или платье?

– Ни его, ни платье.

– Смотри не обожгись, – усмехнулась сестра.