Книга или автор
3,5
2 читателя оценили
173 печ. страниц
2019 год
18+



– Водоотталкивающие, какая прелесть, – полушепотом сама себе поведала Лиза, с видом знатока оглядывая сухие, будто вощеные листочки.

Следующие оконца. Она останавливалась у каждой прорези, если та находилась на доступной для нее высоте, и несколько минут уходили на изучение того, что находилось снаружи. Внутри же тоннеля не иссякал поток фигур, но Лиза не обращала на них никакого внимания. Она размечталась, представляя, что так, как ходит сейчас она, люди ходят по картинным галереям. Точнее, когда-то ходили.

Передвигаясь от оконца к оконцу, Лиза преодолевала почти половину трубы с пользой для себя. Спешка была ни к чему.

Но ее все-таки лишили безмятежности. Разглядывая очередное творение в окошке, Лиза ощутила пробежавший по спине холодок: пока она рассматривала кувшинки, кто-то также решил вознаградить себя созерцанием. Да, в этом трудно было ошибиться, она была не одна. Всякий раз, когда к ней, как к значительной фигуре обряда, тянулись за своим черным благословением, Лиза не поднимала головы. Она прекрасно знала, как следует вести себя в подобных случаях, и не убегала. Чутье не подвело ее – рядом пристроился мужчина. Краешком глаза она поглядывала на ремешки его сандалий, наблюдала, как складка ее подола вот-вот готова была коснуться по-летнему свободных одежд незнакомца. Все ближе и ближе. Даже одна вероятность такого прикосновения отзывалась в Лизе перезвоном пожарных колоколов, – она не двигалась.

Мужчина не думал отступать. Лиза решила, что достаточно: ритуал вполне соблюден. Деревянным движением она развернулась и зашагала прочь с таким безмятежным видом, будто ничего и не произошло. Вслед понеслась тишина сытого удовлетворения. Каждый раз, стоило Лизе наткнуться на вот таких, особо активных, и услышать их неровное дыхание, вся ее душа скукоживалась в плотный ком подавленного негодования и страха. Порой она сжимала кулаки, если, конечно, руки прятались в карманах фартука. Незнакомец не преследовал Лизу. К счастью, она осталась одна.

День был в разгаре. Лиза гуляла по парку Печали, опустив взгляд. Косичка лежала на плече, как ручная змея. Девушка шла по хребту рощи, взбираясь на уступы без особых усилий. Идеальные, симметричные стволы вымирающих видов деревьев красовались оперенными кронами. Их движения вплетали в воздух унылую мелодию, а впереди, выделяющиеся на фоне немого небосклона, надвигались шпили поднебесных зданий. В тысячный раз она маялась среди пышной зелени и фруктовых садов. В тысячный раз рассматривала лабиринты образцовых дорожек, их мелкий, просеянный и приглаженный песок с далеких океанских атоллов. В тысячный раз бороздила влажную дымку испарений, в которой охлаждались высокие и горячие фигуры жителей, – в погоне за послеполуденным отдыхом. В тысячный раз парк Печали встречал свою верную посетительницу, девушку в белом.

Лиза шла в окружении строгого порядка и неземной красоты, дыша одним воздухом с чужаками, живя с ними внутри полуживого города-организма; его кости торчком выпирали из бурого налипшего пласта, источая непередаваемый аромат собственной органики, а твердая кожа год за годом наслаивалась, громоздя переходы и тротуары, тоннели и выпуклые шишки конвейерных производств. У городского термитника был свой особый характер, свое особое настроение.

Лизе надо было как-то расходовать энергию, как-то убивать время, и она расчленяла его медленно, почти безостановочно шагая, вдавливая каблуки в выпуклые бока города. Опущенный взгляд ни на чем не задерживался, а если и цеплялся за то или иное украшение сада, то почти всегда тотчас же соскакивал. Ей не с кем было поболтать – ни с кем и не хотелось.

Парк Печали и его окрестности – вот и вся территория, где ей позволяли гулять. Особо не развернешься, но оголодавшая по жизни Лиза с радостью забирала и эти крохи. Прекрасно ориентируясь по памяти, она преодолевала десятки широких, как поле, ступеней, проложенных невообразимым узором – тем самым, одобренным комиссией узором, без острых выступов и углов, без скользких поверхностей, на которых можно было бы упасть, без калечащих плоть факторов. Лиза была ограждена от всего плохого – от настоящей жизни в первую очередь.

Она гуляла, пока не проголодалась. Тогда Лиза покинула парк через центральный вход и пересекла дорожную магистраль по воздушному переходу. Минуту спустя она уже сидела внутри плохо освещенной кормовой пристройки и ждала своей законной порции. Тарелки вынесла лента конвейера: густой суп, булочка, соевая котлета, сухофрукты, подслащенная вода – все на подносе. Лиза, стараясь не запачкаться, ела в одиночестве, сидя у окна, как живая куколка в пыльной витрине.

Обед не приносил особого удовольствия вкусовым рецепторам, а атмосфера столовой вовсе не радовала Лизу. Здесь никогда не пахло вкусной едой, да и от вида самой еды слюнки не текли. Гораздо приятней было обедать дома, но Лизе в папочкино отсутствие запрещалось орудовать на кухне, хотя ее руки частенько посещал кулинарный зуд от вида свежих продуктов. Но как только заходил разговор о разделочных ножах, блендерах, кипящих кастрюлях и газовых плитах, никакие ее настойчивые домогательства и мольбы не могли растопить папочкиных сердец.

От скуки Лизины мысли и здесь не бездельничали: «кровавое море», «а вот и ледник грусти опускается в кровавое стылое море», – воображала Лиза, макая в томатный суп кусок булки. Развлекала себя как могла. Уже не от безысходности, а по накатанной привычке. Она выпила остатки через край и тщательно вычистила языком дно тарелки. Суп был невкусным, но голод был страшнее. Поднос с опустевшими тарелками отправился в приемное окно. Девушка покинула зал столовой, этот «мрачный край сплошных огорчений».

Наступала пора возвращаться домой. Необходимо было довести до ума черновой вариант сочинения, а также подготовиться к завтрашнему походу в клинику – экзаменам всегда предшествовал ежегодный медицинский осмотр.

Домой она возвращалась пешком.

Зайдя в дом, Лиза поняла, что пришла раньше папочки. Она поднялась к себе и сразу села за сочинение.

За творческим занятием время пролетело незаметно. Задумавшись, Лиза не услышала, как в комнату вошли. Она старательно выводила строчку за строчкой, от усердия высунув кончик языка, как вдруг на ее плечо легла ладонь, тяжелая, жесткая, пышущая жаром. Лиза резко дернулась.

– Ты напугал меня! – с упреком воскликнула она.

– Как, разве ты не слышала шума внизу? Адасса пришла нас навестить.

– Ах, я совсем ушла в себя из-за этого сочинения! Извини, папочка, я сейчас спущусь.

Лиза собрала раскиданные по столу черновики, бросила карандаш в стакан и, поправив прическу перед зеркалом, без особого энтузиазма спустилась в столовую. Здесь ее ждал крепкий поцелуй в макушку от двоюродной сестры папочки.

– Мы так скорбим по тебе, моя крошка. Покуда печаль наша не сокроется от глаз посторонних, не забудется…

Лиза играючи сделала это: выключилась из реальности. Она беззастенчиво уставилась на Адассу, сквозь нее, даже не пытаясь вникать в поток экзальтированной мути, которая обрушивалась на нее каждый раз с приходом родственницы.

Адасса подобрала подол длинной юбки и опустилась на корточки, чтобы ее глаза находились вровень с глазами девочки, и фокусировать зрение на чем-либо другом, кроме как на плоском лице Адассы, стало невозможно. У Лизы и на это был припасен прием. В порыве фальшивой нежности она приобняла гостью за шею, уткнувшись носом в ее распущенные волосы, – это освобождало от необходимости смотреть.

Папочка меланхолично наблюдал за сценой.

Втроем они расселись за накрытым столом. Скромный, но вкусный ужин уже ждал вилок и ножей.

– Ох, ты так и не научил ее правильно держать приборы, брат, – с невыразимой трагедией произнесла Адасса. В ее маленьких глазках навернулись показательные слезы. – Смотри, как она режет этот несчастный кусочек. Бедная, да еще такими малокровными пальчиками!

Лиза не отреагировала. Это было у них вроде религии, своеобразным подходом к жизни, крепко укоренившимся в их культуре: возводить страдания и унижения покоренных существ в нечто высокое, облагораживающее все их глубинное существо. Этакая секта тонких натур, самых настоящих садистов-эстетов.

Скорбь была для них наипервейшим чувством, и жизнь обретала особый смысл, только если страдания иных не прекращались. Лиза давно уже свыклась с этим, она понимала, что играет не последнюю роль, но все равно всю сознательную жизнь не могла избавиться от гадкого ощущения, что над ней просто потешаются. Страдания маниакально создавали с особым усердием, творили, как произведение искусства, которым принято восхищаться с чувством глубокого неравнодушия, злого и противоестественного. Скорби буквально поклонялись, даже сам процесс состоял из множества ритуальных, утвержденных высшим регламентом жестов и надлежащих пассов (с особым усердием шла в ход выразительная мимика), но собственное благополучие берегли пуще всего на свете. Лиза не была вовлечена в мистическую жизнь папочки и его народа, ей и не полагалось – она находилась по ту сторону баррикад.

Весь ужин Адасса распылялась в пространных рассуждениях о нюансах воспитания, в которых руководствовалась собственными зверскими критериями идеала. Папочка мало ел, молчал, сопровождал тирады сестры взглядом, полным немого обожания. Ее змеиный голосок никогда ему не приедался, сколько бы он ни внимал. Приглушенный абажуром свет, плотно закрытые ставни, черная скатерть помогали брату и сестре совместно погружаться в нужное настроение. Казалось, все, что входило в традиции семейного дня, оборачивалось милым времяпрепровождением для всех, кроме Лизы. Она имела разнесчастный вид. Притихшая и чересчур опрятная за столом, она как можно более незаметно боролась с чувством стыда за свои неумелые руки и пока позорно проигрывала эту борьбу. Нож и вилка наотрез отказывались заводить дружбу с ее пальцами, а бросаемые время от времени хлесткие взгляды Адассы окончательно выводили девушку из равновесия, и Лиза краснела, как маленькая.

Чтобы как-то отвлечься, она подгадала момент и неловко спросила:

– Папочка, ты почти не притронулся к еде. Может, случилось что-то нехорошее?

– Нет, день прошел не впустую, – ответил после короткой паузы Биньямир.

Хозяин дома молитвенно сложил руки над тарелкой, глядя в пустоту перед собой. Задумчивость на его немолодом лице носила отпечаток благородства. Мысли его были вековечными монстрами, обитающими в самых глубоких водах океанской впадины. Но он не молился, он вообще не знал ни одной молитвы, не впитал с рождения ни одного религиозного положения о существовании разума выше его самого, его не заботило, сидит ли в нем бессмертная душа. Лиза до сих пор не знала, чем конкретно занимается каждый день ее дорогой папочка. Знала только, что первую половину дня он проводит на собраниях общины и при этом занимает там далеко не последнее место по рангу, что оправдывало его безрадостный, обязательный для статуса меланхоличный вид. Папочка всегда оставался загадкой, до конца не разгаданной, в отличие от его сестры, чья натура при каждом удобном случае выставлялась напоказ.

– После ужина почитай нам сочинение. Адассе будет приятно, – сказал папочка, фокусируя взгляд на тонкой фигурке в белом.

Это был почти приказ – возражений он никогда не принимал.

Лиза поначалу с воодушевлением восприняла просьбу папочки зачитать свой текст, но ближе к завершению ужина ей по необъяснимым причинам стало не по себе. Она нервно ерзала на стуле, вытирала потевшие ладони о край фартука, выглядела рассеянной и печальной. По мере того, как пустели тарелки и блюдца с мороженым, паника внутри нее нарастала. Лиза усиленно внушала себе и вселенной, что все за столом уже давно забыли о просьбе папочки и все само собой обойдется.

И вот папочка поднялся из-за стола, с важным видом собрал и унес пустые тарелки, ухаживая за сестрой. Лиза было выдохнула – пронесло! – но с кухни очень скоро послышались обратные шаги. Скрип половиц чуть не вырвал у Лизы встревоженного писка. Она не могла пошевелиться, не могла сделать ни одного естественного движения, – ей придется выступить.

Папочка внес напитки и медленно расставил их. Адасса что-то нежно промурлыкала брату. Заметив, что Лиза все еще сидит на своем месте, Биньямир погнал ее за сочинением.

Вибрации его командного рыка могли бы, наверное, всколыхнуть и тихий ход планет по орбитам. Лиза же мило улыбнулась и ускакала наверх. Как во сне, она вошла в спальню, взяла листки. Дремавший дуб в оправе окна не прибавил ей смелости, ничто не воодушевило ее, и вот – из полумрака гостиной на нее поглядывают искушенные ценители живого страдания.

Лиза встала ровно, милая и непринужденная в белом платье, с косичкой у оттопыренного уха. Опустила взгляд. Ей стало трудно следить за дыханием. Она остро, почти болезненно пропускала через себя настоящий момент и в то же время не чувствовала ничего конкретного, кроме инстинктивного желания бежать. Она знала: если заговорит, голос предательски выдаст, а коленки затрясутся, как отбойный молоток. Она видела: они уже смакуют. Перед ними разворачивался тонкий момент скорби над вытоптанным, избитым во многих местах трупом ее психики. Девушку захлестнула настоящая паническая атака.

– Ну же, начинай, крошка моя, – послышалось откуда-то издалека.

– Я… Я должна была написать о себе… то есть описать членов своей семьи, – запинаясь, сказала Лиза каким-то не своим голосом. – Я еще не дописала.

– Прочитай, что есть, мы не будем ругаться.

Лиза попыталась собраться с духом. Она отыскала под светом первые строчки, которые быстро прочитала про себя, опять и опять.

Большой получился абзац. Удачно ли вышло?

Лиза подняла взгляд на папочку.

«Высокий, подтянутый мужчина, с открытым, добродушным лицом и такими же вечно удивленными серыми глазами, как у меня. На подбородке, щеках и до самого кадыка красуется щетина. Руки у папы крупные и нежные, с такими мягкими валиками. Папа часто улыбается и умеет много всего полезного: шутить по-дурацки и заплетать сложные косы…»

Лиза потупилась. Листочки будто жгли ей пальцы, – но они были просто сжаты в хватке паралитика. Секунду спустя она вскинула затравленный взгляд.

Нет, это не тот папочка.

Нет, она не милая девочка. Она сломанная, нелепая в этом наряде прирученная зверушка.

На нее смотрел ее хозяин, и у него никогда не было дочери с именем Лиза.

Папочка смотрел, как смотрит паук, дежурящий над коконом драгоценных припасов.

– …он умеет развеселить…

На строчки капнуло, и они тоже заплакали.

Лиза почувствовала, как из носа потекло. Она шмыгнула, утерла рукавом нос. Она не хотела, не хотела! Но комиссия требовала, чтобы в сочинении она досконально описала своих биологических родителей, которых ни разу в глаза не видела – и не увидит!

В наступившей тишине раздался первый судорожный всхлип, затем второй, и больше Лиза не сдерживала себя. Она зарыдала, сотрясаясь всем телом, уставшая от вечного наказания подчиняться чужой воле. Крупные слезинки скатывались по щекам и падали на сочинение, где растворяли и смазывали образы выдуманных ею мамы и папы.

Адасса сжала горячую руку брата. Он молчал. На высоком лбу его сестры собрались восковые складки, и все на лице: кончики губ, уголки глаз, дуги бровей – все стало театрально преувеличенной маской ритуальной эмоции.

С самым непосредственным чувством она изрекла:

– Ты прав, брат, день прошел не впустую. Только посмотри, – она выразительно перевела взгляд с Биньямира на Лизу, – какое прекрасное человеческое существо.

Установите
приложение, чтобы
продолжить читать
эту книгу
260 000 книг
и 50 000 аудиокниг