Глава вторая. Помощница меняет профессию

1

Когда Румяна вернулась на работу, Ампиров смотрел в окно, заложив руки за спину.

– Теперь понятно, почему так болит голова! Глянь, какой ветер поднялся! А ведь только что было солнечно и тепло, – сказал он не оборачиваясь.

Желтеющие кроны деревьев заметно колыхались – ветер стал южным и усилился. Пыль с дорожек и тротуаров поднималась чуть ли не до второго этажа, где и находился кабинет, а огромный тополь протягивал длиннющие ветви-руки к окну, будто хотел попасть внутрь.

– А я люблю облака, – встав рядом с Ампировым, произнесла Румяна. – Они такие… В них хочется укрыться.

Буря разошлась не на шутку. Ампиров тревожно стучал пальцами по подоконнику. Порыв ветра, удар – стекло не выдержало, раскололось, большие куски его полетели на пол, а на стоявший у окна стол Румяны упала ветка тополя.

Непогода бушевала, капли залетали в кабинет. На улице было пустынно, только один человек стоял недалеко от здания. Костюм в клетку, шляпа-котелок, портфель и клетчатый зонтик. Любопытство Румяны разыгралось оттого, что смотрел клетчатый господин прямо на неё. Она первый раз видела незнакомца, а он, встретившись с ней взглядом, в приветственном жесте приподнял свой котелок, будто был с ней знаком. Только она подняла руку, чтобы помахать в ответ, как Ампиров довольно грубо загородил её от клетчатого и очень сердито попросил помощницу выйти из кабинета.

– Пойди позови завхоза, надо чем-то закрыть окно.

За два года Ампиров так и не запомнил ни имени-отчества, ни фамилии главного по хозяйственной части отдела образования. Сказать по правде, он и не собирался называть сотрудников по именам. Каждый раз давая понять собеседнику, что не помнит его имя, Ампиров вынуждал того самому себя называть. А это выглядело довольно унизительно – то есть именно так, как и хотелось начальнику методического кабинета. Вероятно, поэтому почти все сотрудники, как и упомянутый завхоз, сторонились Ампирова, стараясь лишний раз с ним не пересекаться. За исключением, пожалуй, навязчивой, непробиваемой Инги, имя которой занозой засело в голове Винира Виленовича.

Неизменная дистанция между ним и окружающими людьми не мешала Ампирову, – даже наоборот! – поддерживала заботливо создаваемый им образ высокого статуса и таинственности. Вот и теперь, то ли из чувства собственной важности, то ли от рассеянности, он лишь махнул рукой, указав на повреждения.

Расторопный завхоз всё понял без лишних слов и заколотил окно фанерой – пока не сделают новое стекло. Ампиров всё это время сидел за столом и задумчиво крутил в пальцах ручку. Когда они с Румяной остались одни, начальник обратился к помощнице:

– Возвращаясь к твоей безумной идее… Думаю, можно попробовать отправить тебя в школу, в качестве «учителя-на-замену». Временно! Пока они не найдут нормального преподавателя.

Румяна захлопала в ладоши и даже готова была обнять Ампирова, но тот предусмотрительно выставил руки и замотал головой:

– Без рук, только без рук!

– С пасибо, огромное спасибо, Винир Виленович! – воскликнула Румяна, прижимая мокрую веточку тополя к груди.

Не расставаясь с веточкой, Румяна спустилась по мраморной лестнице здания районной администрации и вышла на улицу. Белый тополь едва покачивался, листья серебрились в лучах прорезавшего тучи солнца. Облака стремительно разлетались, обнажая синеву. Трудно было поверить, что несколько минут назад бушевал ураган.

2

Румяна направилась к дому. Идти было не близко, но она решила не срезать по радиальным улицам, а пройтись по Большому Кедровому кольцу через парк Ботаников, который был задуман как место непрерывного цветения. Румяна провела рукой по чёрным бусинкам бузины, впереди заалел нарядный и притягивающий взгляд бересклет, посаженный по обеим сторонам дорожки. В конце – рябиновая аллея, словно пышные ворота. Заросли калины с начинающими желтеть листьями и алыми ягодками.

А вот и её любимое место – круглая лужайка в центре парка, скамейки, по бокам которых кое-как растёт вереск, – сколько ни пытались специалисты парка озеленять им лужайки, приживался он плохо и выглядел хило. Но Румяна всё равно любила это место и, как всегда, присела на скамейку. У неё была всего пара минут, пока птицы не начнут слетаться со всей округи… Она откинулась на деревянную спинку и посмотрела вверх. В парке неба много – яркого, аквамаринового, с аккуратными облачками и с остатками серых туч. В мягких лучах совсем по-летнему летали пылинки, паутинки и мошки.

Учительница, надо же!.. Уж точно лучше, чем перекладывать бумажки! «Живые люди гораздо интереснее мёртвых деревьев, – размышляла Румяна. Потом подумала ещё и уточнила: – Хотя есть такие мёртвые деревья, которые интереснее многих живых людей. Это книги». Некоторые красивые мысли становятся ещё красивее, когда их скажешь наоборот.

Новая работа сулила перемены, от предвкушения которых внутри становилось щекотно. Не дожидаясь, пока налетят птицы, Румяна пошла бродить по парку, вспоминая свой первый день в Кедрове – первый день последнего летнего месяца. Казалось бы, не так уж и давно это случилось, но по её ощущениям прошла целая жизнь.

Ампиров тогда сказал: «Я покажу тебе дом, где ты будешь жить». Довольно долго они шли вдоль высоких однообразных зданий, по пыльным от дорожного ремонта тротуарам. Навстречу им попадались неулыбчивые, смурные люди. Деревья и то выглядели приветливее. Это потом уже Румяна узнала, что такой вид обычно у тех, кто спешит с утра на работу. Спустя несколько кварталов начальник и его помощница стояли перед двухэтажным домиком, частично затенённым густыми кронами вязов. Справа от дома, серьёзного и даже сердитого, сложенного из толстенных брёвен, притулилась пристройка, как внучка на руках у дедушки. На двух небольших окошках резные наличники, столбики крыльца витые. Утро, но здесь полумрак. Из неба над тенистой аллеей будто украли солнце. В этом месте Ампиров покинул свою спутницу, пробурчав что-то невразумительное о том, что он не горит желанием встречаться с соседкой Румяны.

Дом дремлет – у него сонное, размеренное дыхание. Дремлет, но не пустует: в глубине сада со стороны пристройки сушится бельё. Сейчас Румяна встретится с той, с которой будет жить под одной крышей в этом пыльном городке одинаковых домов.

Когда Румяна приблизилась к двери, она внезапно распахнулась.

– Фаруза?! – Румяна не удержала невольного возгласа и тут же сама себе удивилась: откуда она знает имя женщины, которую видит впервые?

Ростом она была Румяне по плечо, быстрые движения, внимательные тёмные глаза-агаты, поблёскивающие из-под густых бровей, крючковатый нос, чёрные с проседью волосы, выбивающиеся из намотанного горкой полосатого платка. Морщинки, лучиками бегающие на подвижном лице, будто клинопись древнего языка, хранящего некую тайну.

– Ах ты ж батюшки! – Женщина в переднике всплеснула полотенцем. – Он говорил, ты ничего не помнишь, а ты наоборот… Откуда знаешь моё имя?

Румяна не знала, что и отвечать.

– Поди, Винил Валерьяныч сказал, – догадалась Фаруза. – Ну, заходи, заходи. У меня как раз завтрак готов. Я пойду бельё сниму, а ты заходи сразу в кухню. А что, и вещей нет? Совсем? – Фаруза покачала головой.

Гостья зашла в крохотную прихожую. Из кухни пахнуло жареным хлебом, и Румяна пошла на запах. На столе стояла тарелка с горочкой зажаристых гренок. Румяна не удержалась и отломила кусочек.

– Ну кто же ест всухомятку! Живот заболит. Сейчас сварю тебе мой фирменный напиток, – засуетилась Фаруза. – Так, так, где ты, моя Шахерезада?

С этими словами она принялась греметь посудой в поисках чего-то, но под руку постоянно попадался блестящий металлический чайник со свистком. Наконец она выудила изящную потёртую джезву и радостно произнесла «во-о-от!». «Так вот кто такая Шахерезада!» – подумала Румяна.

Между тем Фаруза достала металлическую голубую банку, и тотчас к запаху гренок примешался аромат ванили, да такой тягучий, что Румяна даже повела носом, будто стремилась вынюхать его целиком. Фаруза бросила в джезву пару ложек кофе, щепотку сахара и, пока Шахерезада готовилась шептать свою сказку, помешивала горячие сливки в сотейнике. Дирижировала Фаруза недолго, и вот вся эта алхимия выплавилась в ванильно-кофейное произведение искусства с пышной пеной сверху.

– М-м, – только и смогла произнести Румяна, попробовав изысканный напиток.

Фаруза с довольным видом наблюдала за гостьей и подкладывала ей гренки.

Румяна пила кофе и оглядывалась вокруг. Кухня была маленькая, с одним окошком; её хотелось назвать «лесной» – то ли из-за оттенков стен, то ли из-за запаха трав, перемешанного теперь с ароматами ванили, кофе и гренок. «Лесная» кухня поражала аккуратностью, царившей всюду. Диванчик в углу был ровно застелен пледом ржавого цвета; круглый стол покрывала гладкая скатерть с травяным рисунком. Деревянная мебель смотрелась так естественно, будто вырастала из пола, из стен. На крючочках под кухонными шкафами висели чашки и разномастная утварь. Хромированная плита, немного пузатая, с красными глазами-ручками, соперничала в блеске с гордо сияющим чайником. Румяна не рискнула помять идеально застеленный диван и присела на стул – удобный, мягкий, с широкой округлой спинкой, как у кресла.

Допив последний глоток, она спросила:

– Простите, Винир Виленович сказал, что здесь есть книжница?

– Библиотека, что ли? Да, в доме. – Фаруза махнула рукой. – А что, любишь читать?

– Очень.

– Тебе повезло. Этого добра тут навалом. Ну, рассказывай, как тебя зовут.

Фаруза уселась напротив. Она медленно цедила свой кофе. Её глаза светились теплом и сразу же, с первых мгновений возникшей симпатией.

– Румяна.

– Какое красивое имя! Чего тогда бледненькая такая? Ничего, откормим! Как рада, что ты будешь тут жить! А то я всё одна и одна. Готовить некому, словом перекинуться не с кем.

– Но ведь книги…

– А что книги? – махнула рукой Фаруза. – Покормить-то я их не могу. Только пыль от них. Вот Анатолий Михайлович, хозяин мой, – тот мог часами просиживать за своим столом, всё читал что-то, выписывал…

– Где он сейчас?

Лицо Фарузы, без того смуглое, потемнело; миндалевидные чёрные глаза ещё пуще сузились, вид у неё стал довольно грозный.

– Забрали его и посадили! Ни за что!

– Посадили? Он… не может встать? – осторожно поинтересовалась Румяна.

– В тюрьму, говорю, посадили! – Фаруза покачала головой. Заметив непонимание Румяны, добавила: – В темницу.

– А вы следите за домом, пока его нет? – спросила Румяна.

– Пока его нет, – отозвалась домработница, задумавшись о чём-то. Но вот она подняла глаза на Румяну, и лицо её снова просветлело: – Ты мне лучше скажи, откуда у тебя такие красивые ключики?

Фаруза с любопытством изучала Румянины медные серёжки в форме ключей и ключик-медальон на кожаном шнурке, который высунулся из выреза рубашки.

– Они всегда со мной были, – отвечала Румяна, дотронувшись до кулона.

А Фаруза беззастенчиво разглядывала её, покачивая головой и улыбаясь каким-то своим мыслям.

– Надо что-то делать с твоими волосами, это никуда не годится! Они же болтаются в воздухе! – всплеснула руками домработница и наклонилась к гостье, чтобы пригладить волосы, которые действительно будто плавали в невесомости, распушившись во все стороны и подрагивая. – Их надо поставить на место!

Со словами «позволь, я помогу!» Фаруза разделила волосы на две части и, тихонько ругаясь на непослушную рыжую гриву Румяны, заплела две косы.

– Вот так гораздо приличнее, – с сомнением в голосе заметила женщина, опуская вниз косы, которые непослушно закручивались кверху.

Худо-бедно разобравшись с причёской, Фаруза обратила внимание на костюм гостьи – распашной тёмно-красный сарафан с медными круглыми пуговицами. Из-под высокого выреза выглядывал ворот льняной рубахи. Ткань украшала тонкая вышивка.

– Сама вышивала, – то ли спрашивала, то ли утверждала Фаруза.

Румяна растерянно улыбнулась. Домработница погладила гостью по плечу и заявила:

– Не помнишь. Ну и ладно. Зато я люблю шить. Сделаем тебе наряд, подходящий для этого местечка! Научный городок не место для деревенских сарафанов. Не понимают они ничего в настоящей красоте…

Ампиров, когда всё-таки объявился, заявил, что замена требуется и эксцентричным башмакам с загнутыми носами.

– Какой у тебя размер?

– Восемь вершков, – вдруг выдала Румяна и, сама себе удивившись, уставилась на ступни, будто это они ей подсказали свой размер.

– Хм… Тридцать восьмой, значит.

Он принёс Румяне новую обувь, а старую велел отнести на помойку. Фаруза шепнула: «Мы их сохраним», – чем сильно утешила Румяну.

Несмотря на некоторую потерянность, Румяна охотно помогала домработнице по хозяйству, ходила на работу в отдел образования, исправно принимала лекарство, которое дал ей Ампиров. «Для памяти!» – говорил он и каждый раз интересовался, не пропустила ли она приём, семь капель из коричневого пузырька. Румяна чувствовала необходимость быть ему благодарной: он заботился о ней. Когда загружал работой по самые уши, то говорил: «Работай больше, и дурные мысли в голову не придут!»

Только вот Фаруза, глядя на это, качала головой и говорила совсем другие слова: «От работы кони дохнут!» – «Если бы твои кони, – говорила тогда Румяна, – прочитали хотя бы один документ Ампирова, тут же бросили бы его себе под копыта и вприпрыжку побежали к своей работе». Слова в бумагах методического кабинета отдела образования сыпались как горох: как ни готовь, получится каша.

Утешение от бессмысленности Румяне дарило небо. Она подолгу смотрела на проплывающие облака, и они разгоняли тоску. Да и Кедров уже не казался ей пыльным и однообразным, как в первый день. Даже наоборот: красота городка открывалась постепенно. С каждой прогулкой у Румяны появлялось всё больше любимых мест – как на пергаменте из-под скучного текста явственнее проступают более ранние любопытные письмена.

…Тот август облетел. В Кедрове расположилась осень, желтя лист за листом. Пока Румяна гуляла по парку, пушистые облака выгнали с небесного простора остатки серых туч, забытые бурей. Небесная синь звенела от пролетающих стрижей, задержавшихся благодаря тёплой погоде. Румяна впервые с любопытством заглядывала в будущее в надежде освободиться от оков методического кабинета ко времени, когда сентябрь выпутается из летних объятий и вступит в свои осенние права.

3

Дорога к дому академика-геолога шла через парк Победы. Полным-полно гуляющих школьников – рядом две школы Кедрова, лучшие в городе. Пройдя открытый солнцу стадион, Румяна свернула в тенистую Вязовую аллею, где в глубине раскидистых деревьев прятались коттеджи академиков, а за ними начинался Навьин лес – остатки окружавшего городок могучего кедровника, у которого основатели отвоевали часть территории для постройки этого оплота науки.

Из леса показался один знакомый – странный кедровский персонаж. Как-то раз она видела его в парке Ботаников, он обнимался с деревом. Ссутуленный мужчина со спутанными волосами, седой клочковатой бородой шёл навстречу Румяне, что-то бормоча и жестикулируя. В лесу он спал, что ли? Прямо в своём мятом плаще. В волосах запутались листики, из кармана торчали ветки. Ботинки держались на честном слове – в них было больше дыр, чем материи. Заметив Румяну, человек приблизился. И теперь эти двое внимательно разглядывали друг друга.

Человек из леса выглядел потрёпанным, но не опустившимся. Бомж по непонятной, но доброй воле. От него пахло осенним лесом – вывалившиеся из карманов листья выглядели так же естественно, как если бы они падали с дерева. А его похожие на войлок волосы, чудилось Румяне, вполне сошли бы за удобное гнездо с подогревом, например для галки. Глаз под клочками бровей было почти не видно, да он и не торопился их поднимать – рассматривал Румяну из-под полуопущенных набрякших век. Вот он остановился на её серёжках и кулоне…

– Ключи от красоты, – произнёс наконец лесной человек.

Румяна невольно прикоснулась к кулону-ключику. Подумав, решила представиться:

– Меня зовут Румяна.

– Ключи не помогут, если мозгов нет, – продолжал человек одному ему понятную речь.

Румяна надеялась, что он не её имеет в виду. Впрочем, других собеседников рядом не наблюдалось.

Будто в ответ на её мысли, человек сказал:

– Красота есть… а мозги? – И он вопросительно уставился на Румяну едва различимыми из-под тяжёлых век линяло-лазоревыми глазами.

На всякий случай Румяна кивнула.

– Что входит в мозг, навсегда там. С этими словами он повернулся и побрёл обратно в лес. Вдруг остановился и обернулся. По-птичьи наклонил лохматую голову набок и быстро, но отчётливо сказал: – Девять градусов тридцать две минуты Льва! – Наклонился, будто всматриваясь в Румяну, и рявкнул: – Тропос! Тихий посёлок, тридцать три!