Цитаты из книг автора «Мария Корелли»

занавес опустился при громких аплодисментах, так как картина была необыкновенно хороша, я подумал о Мэвис Клер и вздохнул. Сибилла взглянула на меня. – Отчего ты вздыхаешь? – сказала она. – Это только красивая фантазия; в наше время ни один образованный человек не верит в ангелов. – Правда, – подтвердил я. Тем не менее какая-то тяжесть залегла в мое сердце, так как ее слова напоминали мне то, что я бы хотел позабыть, – именно ее недостаток в религиозной вере. Следующая картина была «Деспот» и представляла сидящего на троне повелителя. У его ног коленопреклоненная жалкая толпа голодающих и угнетенных протягивала к нему худые руки с мучительной мольбой, но он смотрел в сторону, как бы не замечая их. Он повернул голову и прислушивался к шепоту того, кто, казалось, благодаря изящным поклонам и льстивым улыбкам сделался его советчиком и наперсником; однако этот самый наперсник скрывал за спиной кинжал, готовый поразить своего властелина. Впечатление этой картины быстро перешло в выражение

Весь свет – сцена, и все мужчины и женщины

Тебе она нравится? – спросила Сибилла. – Очень. Она очаровательна. – А… князю… она понравилась? – Даю честное слово, – ответил я с улыбкой, – что, по-видимому, она ему нравится больше всех женщин. Он выказал ей необыкновенное внимание и положительно чувствовал себя смущенным в ее присутствии. Тебе холодно

она со своим прежним цинизмом. – Но себя я знаю лучше, чем ты. Ты называешь меня прекрасной и милой, но ты не можешь назвать меня хорошей. Я не хорошая. Сама любовь, теперь завладевшая мной… – Что же? – быстро спросил я, беря ее за руки, державшие колокольчики, и смотря испытующе в ее глаза. – Я знаю прежде, чем ты скажешь, что это страсть и нежность истинной женщины!

закружилась. – Сибилла! Сибилла! – бормотал я, прижимая ее к своему сердцу. – О, моя дорогая, ты любишь меня! Наконец ты меня любишь! – Молчи! Молчи! – сказала она, задыхаясь. – Ты должен забыть этот поцелуй, это было слишком смело. Я не хотела его… я… думала о чем-то другом, Джеффри! И ее маленькие ручки сжали мою в пылу страсти. – Я бы хотела никогда не знать любви: пока я не знала, я была счастливее!

обществом; он расшевеливал скучных, вдохновлял остроумных, подбадривал застенчивых и соединил все противоречивые элементы положения, характера и мнения в одну форму, которая бессознательно подчинялась его воле так же легко, как толпа подчиняется убеждениям оратора. Я не знал этого тогда, но я знаю теперь, что, говоря метафорически, «общество» лежало под его ногой, как распростертый человек; что льстецы, лжецы и лицемеры, представляющие себе благо только в виде богатства и роскоши, гнулись от его могущества, как тростник гнется от ветра, и что он делал с ними все, что только хотел, – как он и делал в этот самый день! Боже! Если б только знали ожиревшие, скалившие зубы, чувственные глупцы, какие ужасы окружали их, какие страшные привидения послушно ждали их! Какие страхи скрывались за наружным блеском тщеславия и гордости! Но завеса была милостиво спущена, и только для меня она потом приподнялась. По окончании завтрака

смотрели за моим скакуном Фосфором.

невинность, здоровье и жизнерадостность и танец рука об руку вокруг майского дерева приносил им удовольствие. Но теперь нет ни юношей, ни молодых девушек; двадцатилетние старики и старухи устало бродят по свету, обдумывая пользу жизни, расследуя порок и насмехаясь над чувствами, и такое невольное развлечение, как майское дерево, не подходит к нашему истомленному юношеству. Поэтому у нас будут специалисты для выполнения майского празднества; конечно

нам прислуживали удивительно дрессированные слуги, которые, казалось, не имели никакой другой мысли, как только угадывать наши потребности. В доме не замечалось следа суеты или возбуждения, и не видно было признаков, что ожидался большой прием в этот день. Только в конце завтрака я спросил

всегда; я знал, что я жаждал интеллектуального отличия, могущества и блеска, которые делают мыслителя ужасом и силой страны и которые так отделяют великого поэта или великого романиста от заурядной толпы, что даже цари счастливы оказать ему почтение, но я не позволил своим мыслям оставаться на этом быстро преходящем пункте