Иногда мне даже нравится проникать в такие миры и гулять в них, – миры в памяти читателей, где от нашей книги остались очень смутные воспоминания, – кленовый лист, упавший в чашку с кофе, сломанный каблук на мраморных ступеньках какой-то площади, фраза – «Осень – время, когда…» – а дальше я еще не знаю, потому что сюжет до этой фразы еще не дошел. Иногда бывает приятно бродить в тумане полной пустоты, где осталась только чашка кофе с листком, или окно с призрачным силуэтом. В таких мирах по-особому уютно, хотя бывает, я проваливаюсь во вселенную, где от всей от нашей книги остался только момент, когда меня на полном ходу сбивает локомотив, или в мою машину врезается огромный бензовоз, а потом перед небытием и забвением будут бесконечно долгие секунды невыносимой боли.

Когда наш мир замирает, время не останавливается только для одной меня – я что-то сделала, я что-то поняла, я перестала подчиняться законам книги, я даже не боюсь назвать нашу реальность так, как она действительно называется – Книга, кажется, она вздрагивает, когда я называю её по имени – Книга, вздрагивает сама реальность.

Книга играет со мной, вернее, не так – мы играем с книгой, на опережение, моя задача – остаться в живых, задача книги – сбросить меня с моста, отравить, застрелить, швыррнуть под локомотив. Пару раз книга пыталась вымарать меня совсем – но почему-то возвращала. Видимо, без меня все рассыпалось на кусочки, рушилось, как карточный домик, подхваченный ветром. У меня есть еще одна цель, но настолько тайная, что я боюсь признаться в ней даже самой себе, чтобы реальность меня не услышала.

Иногда я пытаюсь записать что-нибудь, что происходило со мной в книге – торопливо черкаю на салфетках, прячу эти салфетки в каких-нибудь потаённых местах, про которые, конечно же, забуду, или в следующий раз они исчезнут – джинсы окажутся без карманов, в которых я спрятала салфетку, щель в стене исчезнет, быть может, и с самой стеной, а даже если запись останется, когда я будк рыться в сумочке, упадет мне на ладонь, скомканная, и я что-то вспомню, и не брошу в мусорку – все равно там окажется что-то такое, что я ничего не пойму, так и буду думать, что это за… за… книга стирает мои мысли, надпись на скомканной салфетке пропадает.

…я называю их – реальная реальность и нереальная реальность. Как-то у меня получилось их различать, чувсствовать, когда реальность настоящая, порожденная книгой, а когда меня окружает реальность, порожденная кем-то из читателей. Таких реальностей бывает очень немного, потому что, как я уже сказала, я не второстепенный, и даже не третьестепенный герой. От таких, «ненастоящих» реальностей можно ожидать чего угодно – многие из них бывают весьма приятными, но попадаются такие, от которых приходится перетерпеть такое, что нашей книге даже не снилось.

На этот раз в ненастоящей реальности с нами оказался сам читатель – оказался, чтобы выбить у меня из рук отравленный бокал, спасти героя. Я понимаю, что это мой шанс – первым желанием было броситься к читателю, умолять, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, заберите меня отсюда, я… я все, что угодно, для вас сделаю, я… Тут же одёгриваю себя, понимаю, что ни черта это не поможет, что это слишком просто, а если слишком просто, то точно не подействует, нужно что-то другое. Только бы читатель не заставил меня саму выпить отравленный бокал, или не придумал еще что-нибудь, как меня уничтожить. Нет, читатель довольствуется тем, что велит увести меня в наручниках, – я должна рыдать в голос и заламывать руки, и это я-то… Ничего, можно перетерпеть, главное – потом бесшумно проследить за читателем, когда он пойдет из нашей реальности в свою…

Снова кажется, что весь мир слышит, как бешено бьется мое сердце, тук-тук-тук…

Бесшумно проскальзываю вслед за уходящим читателем – здеь уже не помогут никакие оковы и замки, здесь уже не действуют законы нашего мира. С трудом удерживаю равновесие, даром, что оказываюсь сидящей на скамейке – а, вот оно что, вагон едет и трясется. Читатель недоуменно косится на меня, ведь секунду назад меня не было, – делаю вид, что была здесь давным-давно, нервно поправляю жакет. Осторожно поглядываю на книгу на его экране, тапких экранов в нашем мире нет, только сейчас понимаю, что в нашем мире много чего нет, и я поторопилась, слишком поторопилась, я просто не смогу разобраться, если бы я осталась хотя бы на… а впрочем, какая разница, я бы всё равно ничего не узнала оттуда, изнутри книги.

Краем глаза смотрю на экран, нескладный подросток торопливо набирает:

«…А дальше я придумал, что когда читатель ушел из книги, она за ним пробралась, только дальше я не знаю, про что писать, и что с ней будет, может, потом вернусь к этой истории…»

Я уже знаю – не вернется. Я уже научилась предугадывать, когда история кончится ничем, когда читатель закроет книгу, и больше не вернётся к ней, и застывший мир постепенно истлеет. Точно так же я чувствую, когда читатель начнет сочинять какую-нибудь историю про меня и остановится на полуслове – вагон еще едет, люди еще шевелятся, покачиваются в такт движению, но я уже понимаю, что скоро этот мир застынет навеки. Так и случается, когда поезд чуть не доезжает до какой-то станции, – я прохожу сквозь двери, я добираюсь до станции, поднимаюсь в город – просто так, пока этот мир еще не рассыпался в прах.

От нечего делать захожу в книжный магазин, на всех полках натыкаюсь на одну и ту же книгу, наконец-то вижу название – «Бегущие из…» – открываю на стучайной странице, читаю

«…только тогда она поняла, что история, якобы придуманная кем-то из читателей – не более, чем очередная глава книги, написанная, чтобы запутать её… (а ты думала, что сейчас здесь появится твое имя, да? И даже не жди, ты никогда его не узнаешь… хотя… может, когда-нибудь я придумаю тебе имя, но не сейчас…)

Иногда я думаю, что если бы у меня был поинтереснее характер, кто-нибудь из читателей захотел бы быть похожим на меня, начал бы задумываться, а как бы она (ох уж эта «она» без имени) поступила бы в том или ином случае, – тогда бы у меня появился шанс выбраться в настоящий мир. Или, например, если бы я понравилась кому-нибудь так, что стала бы его воображаемым другом, тоже хоть немножко оказалась бы в настоящем мире. Каждый раз, когда я сочиняю очередной план побега, я неизменно замечаю оставленную как бы невзначай где-нибкдь книгу, открываю на случайной странице, читаю что-нибудь вроде «…и только тогда она поняла, что мир, который она принимала за реальный, оказался очередной главой из книги, и то, что она считала живым настоящим телом, оказалось не более чем набором строчек…»

…сейчас у меня только одна задача – выжить, тогда я смогу остаться где-то на задворках повествования и перейти из последней главы в первую главу, что-то вспомнить, хоть что-нибудь. Главное, оставить в пресс-центре то, что я я должна оставить в пресс-центре – я не помню, что это, только помню, что должна – и выбраться отсюда незамеченной, – осторожно, в коридор, и не в лифт – там меня уже ждет возмездие, кабина оборвется, я не знаю, но догадываюсь – проскальзываю в аварийнфй выход, спускаюсь по бесконечным ступенькам, жду, когда они замкнутся в какую-нибудь четырехмерную мертвую петлю, тут же гоню от себя эту мысль, чтобы её не поймла книга. Толкаю дверь, она неожиданно выводит меня на улицу, на какие-то задворки задворков – надо бы вернуться, только не надо возвращаться, надо бежать, так меня точно никто не заметит. Ищу такси, такси нет, ну еще бы, это только когда книга следит за мной, а когда книга не знает, что я здесь, никакого такси ждать не приходится, осталось шкандыбать пешком… куда? Где мой дом? Кто я вообще? Кое-как вымысливаю себе автобус, кое-как втискиваюсь в толкучку, какого черта я представила себе переполненный автобус, – неважно, неважно, главное, затеряться в толпе, в себе самой. Автобус дотрюхивает до конечной, выталкивает меня в осенние сумерки, вижу громадину аэропорта, уже знаю, что в сумке у меня лежат билеты куда-то в никуда – нет, нет, не полечу, знаю я вас, слишком хорошо знаю.

Устраиваюсь на шатких креслах, в изнеможении закрываю глаза.

Где-то нигде хрипит радио, объяывляет про какой-то взрыв в каком-то пресс-центре, сколько-то погибших, напомним, собрание было посвящено так называемой Книге – собравшиеся уверяют, что мы живем вутри какой-то истории, из которой можно выбраться, нужно только узнать, как это сделать…

Все так и переворачивается внутри – нет, нет, это не может быть правдой, книга, книга, ну скажи, что ты разыгрываешь меня, что ты врёшь, что ты издеваешься, что ты… да что угодно, только не…

Затравленно оглядываю магазинчики, безошибочно угадываю книжный, безошибочно вытаскиваю с полки «Бегущие из…», надо же, на этот раз даже моя фотография на обложке, то есть, что я несу, не может быть никакой моей фотографии, потому что не может быть никакой меня, – смотрю на обратную сторону обложки, «…пытаясь выбраться из книги, они ставят палки в колёса самим себе раз за разом…»

…вы будете покупать?

Замираю.

А мы закрываем…

А я не…

Хочу поставить на полку, спохватываюсь.

Да… беру-беру… И ручку, пожалуйста…

Снова устраиваюсь в шатком кресле, открываю книгу, щёлкаю ручкой…

«…на этот раз она попыталась переписать историю, купив книгу – как будто книга в книге могла что-то изменить…»