Глава десятая. Я не останусь

Ноябрь, 2014. Лондон, Боро Хакней.

Меня пугали собственные мысли, копошащиеся в голове, словно рой насекомых, хлопающих кожистыми крыльями и заглушающих реальный мир напрочь. Они намеревались вылиться из меня через приоткрытый рот, словно душа, покидающая тело. Будто я уже был мертв и лежал в земле на Хайгейтском кладбище, рядом со своей семьей.

Окно в комнате было открыто, сквозняк приподнимал британский флаг над моим матрасом и обнажал стену, увешанную фотокарточками с расчлененными телами, колото-ножевыми ранениями и пустыми мертвенно-бледными глазами некогда живых людей с собственными чувствами, мыслями и идеями.

Они смотрели на меня сквозь пелену прошлого, через временные пространства и невидимую потустороннюю черту, но не могли дать ответа ни на один вопрос, который заевшей пластинкой прокручивался сутками в голове.

Короче говоря, в последние дни я просто пялился на стену.

День не задался с самого утра. А если быть точнее, то с обеда, когда я проснулся. В комнате стоял лютый холод, от которого не спасал даже свитер поверх футболки. Батареи были холодными, а вид за окном навевал такую неистовую тоску, что годился только для фона повешенных на люстре.

Я поднял пачку сигарет с пола, но она оказалась пустой. На мятое покрывало упала пара листков табака. Телефон давно разрядился, сигарет не было, а комната намеревалась стать девятым кругом Ада.

А это значило лишь то, что из комнаты все-таки придется выйти.

Соседи сидели на кухне, где ритмичный звук лопастей обогревателя разрывал послеобеденную тишину. Нес рисовала, держа деревянный планшет на коленях, сидя в огромном оранжевом свитере и натянув его лохматые рукава до самых фаланг.

Энди что-то методично вымерял с точностью помешанного психопата.

– Что это? – я кивнул головой в сторону банок, похожих на лекарственные препараты.

– Протеин, – отозвался сосед, накладывая добротную порцию белого порошка, и объяснил: – Для набора мышечной массы.

– А, ты из этих, – я махнул на него рукой, открывая холодильник.

Не найдя там ничего интересного, кроме початого выдохшегося пива, решил начать утро именно с него.

– Плохая идея, – прокомментировала Нес, словно я нуждался в ее мнении. – На твоем месте я бы последовала примеру Энди.

– На твоем я бы сделал то же самое, – заметил я и сделал глоток холодной мерзости, которая напоминала что угодно, но только не пиво.

– Почему нет отопления? – спросил я, надеясь, что хоть кто-то в этом доме интересуется насущными проблемами.

– Опять перебои, – отозвался Энди и хотел что-то добавить, но настойчивый стук прервал его.

Нес посмотрела на нас и, осознав, что никто не сдвинется с места и не проявит ни малейшего интереса к тому, кто может находиться по ту сторону, неохотно отложила планшет и пошла к дверям.

– Кто там? – спросила она, словно из вежливости, положив ладонь на дверную ручку.

– Откройте, полиция! – приглушенный голос, эхом разносящийся по подъезду, достиг сознания с молниеносной скоростью, заставляя сонливость исчезнуть без следа и уступить свое место лишь тому, что проявляется во мне крайне редко – инстинкту самосохранения.

Мы не успели предупреждающе крикнуть. Нес с непониманием на лице открыла входную дверь. Краем глаза я увидел рабочую форму и лицо, направленное в сторону соседки.

Я тут же подорвался с места и сбежал в свою комнату, с грохотом захлопывая слабую границу между собой и потенциальными проблемами.

– Я успела тебя увидеть, выходи сейчас же! – раздалось с коридора. – Не заставляй меня приводить подкрепление!

Ее голос разрезал пространство напополам, заставляя внутренности болезненно сжаться, а кровь застыть в жилах. Он был словно ударом в солнечное сплетение, выбивающим все другие мысли. Я не знаю, откуда у нее мой адрес, как она вычислила мое возвращение и почему именно в этот день, спустя столько времени после первой встречи с Морган, но все это было так неважно сейчас, когда я оказался пойманным в собственном же доме.

– У вас нет ордера! – крикнул я в ответ, на всякий случай подпирая дверную ручку. – Не имеете права меня забирать.

– Если я вернусь с ордером, я засуну его тебе в задницу и отвезу в участок сидеть в обезьяннике пятнадцать суток, – ручка лихорадочно дернулась несколько раз. – Выходи сейчас же! Не хотел по-хорошему, будет по-плохому!

– Начинаете нашу первую встречу с угроз, как некрасиво с вашей стороны! – на всякий случай я привалился на двери всем телом и лихорадочно завертел головой в поиске хоть какого-то выхода.

– Не паясничай и открывай сейчас же! – настойчиво продолжала женщина. – Не боялся – не спрятался бы!

– Так, а вы не пугайте и не стану! – отозвался я, отойдя от дверей и распахивая окно в комнате.

Вниз почти тридцать футов. До пожарных лестниц мне не дотянуться, никаких балконов поблизости нет, а рядом не стоит мусоровозов или чего-то, на что можно спрыгнуть, не переломав обе ноги. Одним движением я стащил простыни с наших с Энди матрасов, наспех связывая их одним узлом. Этого было достаточно, чтобы приземлиться без переломов, если удастся выпрыгнуть в сторону увядающей клумбы.

– Что за цирк ты устраиваешь! – она явно теряла самообладание, ее голос тонул в порыве ветра и уличного шума, доносившегося через распахнутое окно. – Выходи! Я тебя достану оттуда, ты прекрасно это знаешь! Выходи! Открой чертову дверь и встреться со мной лицом к лицу!

Я слышал спокойную речь Энди, но никакой реакции со стороны женщины не последовало, она продолжала рьяно стучать, словно намереваясь сделать пробоину в этой и без того слабой защите.

Проверив исходящую от батареи трубу на прочность, я привязал своеобразный канат к ней, обул тапки, чтобы не бежать по улице в носках, перекинул связанные простыни через подоконник и уже был готов спрыгнуть, как вдруг ее голос стал еще жестче и куда серьезнее:

– Если ты сейчас же не выйдешь, в участок поедете все трое, – она сказала это спокойно, но громко настолько, чтобы убедиться: я точно услышал хладнокровную угрозу. – И ты знаешь, что я не шучу.

Я знал.

А еще я знал, что это было бы несправедливым превышением полномочий. Но и сделать с этим ничего не мог.

Выругавшись, я затянул простыни обратно в комнату и закрыл окно. После какофонии звуков тишина казалась просто оглушающей.

Понадобилось еще несколько минут до того, как я открыл двери.

Клэрис стояла передо мной в полицейской форме, со сложенными на груди руками и прожигающим недовольным взглядом смотрела мне в глаза. Сдвинутые к переносице черные брови делали глубокую складку и абсолютно портили лицо, которое обычно выглядело куда моложе настоящего возраста.

Я молча прошел мимо нее и присел, чтобы обуть кеды.

– Вы не можете… – Энди встал к проходу, намереваясь заслонить выход спиной.

– Я его без пяти минут опекун, ты кто такой, указывать мне, что я могу и что нет? – Клэр угрожающе обернулась к нему, а потом кивнула мне: – Давай, на выход.

– Все нормально, Миллер, не парься, – я поднялся, накинул плащ и слегка хлопнул соседа по плечу, чтобы он отошел в сторону. – Увидимся дома.

***

Ноябрь, 2014. Лондон, Боро Сохо.

Всю дорогу мы ехали молча. Я заметил несколько попыток начать диалог, но все они заканчивались поджатыми в тонкую нить губами и взглядом, сосредоточенным исключительно на дороге. А сам я не горел желанием инициировать разговор.

Морган с тетей Клэрис жили в Сохо, совсем недалеко от знаменитого Либерти. Каждый раз, когда я приезжал сюда, то чувствовал себя максимально не в своей тарелке: слишком вылизано, слишком светло, слишком дорого.

Куда приятнее было ронять угли от кальяна на пол и не бояться за паркет.

Когда Клэрис свернула за универмаг, я подумал, что можно будет сбежать, когда она откроет машину. Но смысла это особого не имело.

Она знает мой адрес. А если разговорила Морган, то и мое имя.

Салон BMW казался клеткой, где меня держали как животное на потеху, словно у меня не имелось ни чувств, ни желаний, ни мнения.

Внутренний двор был засажен мелкоцветковыми хризантемами и дендрантемами, которые в это время года цвели, принося в дом подобие летней атмосферы. Но яркие бутоны среди пожухлой травы на других клумбах больше походили на жалкую попытку жизни среди умерших сородичей. И вид, раскинувшийся перед глазами, скорее навевал чувство грусти и лишний раз напоминал о неизбежности скоротечности времени, чем украшал фасад большого кирпичного здания.

Дикий виноград, оплетающий стены красными листьями, тянулся к самой крыше и окнам комнаты Морган. По крайней мере, если она не сменила ее.

Клэр припарковала полицейскую машину и вышла. Я думал было из принципа остаться внутри, но откровенно не хотел, чтобы на ней меня отвезли по назначению.

Поэтому покинул салон следом за женщиной, доставая пачку из кармана плаща. Клэрис окинула меня недовольным взглядом, когда я поднес сигарету к губам.

– Ну, не в доме же мне курить, – ответил я ей, закуривая так, словно это последняя затяжка в моей жизни.

Морган дома не было. Квартира казалась пустой и какой-то безжизненной. В воздухе витал запах благовоний Пало Санто и земляничного чая. Я сбросил плащ на одну из вешалок и в гробовой тишине направился на кухню за Клэрис, которая с мрачным выражением на лице поставила чайник.

– Я не останусь, – сразу же сообщил я, чтобы никаких иллюзий на мое пребывание в этой квартире не было.

– А я тебя не спрашивала, – она села на стул, складывая руки в замок, и жестом пригласила сесть напротив. Я остался стоять. – Ты с поддельными документами живешь в каком-то бомжатнике, а судя по материалам, которые принесли мне на стол пару недель назад, все еще не распрощался со своей «плохой компанией». Ты думаешь, я собираюсь спрашивать твое мнение?

– Каким материалам? – я спросил спокойно, совершенно не выдавая липкий ком, подступивший к горлу.

Клэр поднялась со стула и вышла в коридор. Послышались шелест бумаг, недовольное ворчание и звон закрывшегося ящика. Когда она вернулась, я с демонстративным равнодушием рассматривал совершенно неизменившийся дизайн светлой кухни.

Она же кинула бумаги на стол, и записи с двумя фотокарточками калейдоскопом разлетелись по гладкой белой поверхности.

Фото явно были сделаны с камер видеонаблюдения – качество соответствующее. На одной из них отчетливо прослеживался черно-белый силуэт ее племянницы, свисающей через открытое окно сзади салона, уверенно держащей в руках оружие. А на второй – лобовое стекло с обведенными красным прямоугольником номерами машины. Штраф за превышение скорости.

Меня хорошо видно за рулем.

– А если бы коллеги не пришли ко мне с этим? – миндалевидным ногтем она подцепила фотокарточку с изображением Морган. – Что бы было?

– Однако они пришли к вам, – ответил я. – И не делайте вид, что было бы как-то иначе. Я не знал, что все может зайти так далеко. Я готов понести ответственность за эту ошибку, но справедливости ради, именно для того, чтобы эта ошибка не повторилась, я больше не виделся с Морган и не сообщал вам о своем возвращении в Лондон.

Что-то в лице Клэр изменилось, стало нечитаемым, совершенно непонятным, но взгляд оставался таким же твердым.

– Однако ты сбежал на два года, а по возвращении, вместо того, чтобы прийти ко мне, подверг Морган как минимум опасности.

Невольная усмешка исказила мои губы. Она никак не могла и не хотела понимать ни причин, ни мотивов. Это одно из немногого, что сильно отличало Клэрис Блоссом от Доктора Лонгмана, потому что во всем остальном они оба были профессиональными циниками с флегматичными лицами.

– Насильно в доме не закроете, – только и ответил я, игнорируя ее предшествующее обвинение.

Она все равно не стала бы меня слушать. Да и даже если бы выслушала – не поняла бы. Ей было ради чего оставаться и за что бороться, а мне – нет.

– Для твоей же безопасности – я тебя посажу, если понадобится, – совершенно не раздумывая, ответила женщина, непринужденно снимая форменный пиджак, и повторила: – Два года. Тебя искали два года.

– Дело было закрыто через пару месяцев, – парировал я.

– Я не переставала тебя искать, но ты решил сменить имя и сделать себе могилку, – на ее губах проскользнула усмешка, смешанная с каким-то разочарованием. – Кажется, Доктор Лонгман где-то просчитался, признав тебя вменяемым.

– Клэр, если вы притащили меня сюда, чтобы я это выслушивал, то из вас откровенно хреновая приемная мать, – никакой совести в этот момент, когда я задел ее за самое больное, не проснулось.

Ее лицо застыло в одном выражении, не выдавая болезненного укола в область сердца. Я прекрасно знал самую кровоточащую рану заместителя главного констебля.

Она взяла опекунство над Морган, когда той было всего шесть, и до сих пор, по своему мнению, не совсем справляется с этой ролью. Раньше я часто слышал, как она выплескивает переживания моей матери, обвиняя себя каждый раз, когда что-то идет не так. Мама, по своему обыкновению, успокаивала ее, давала советы и всегда находилась рядом в те дни, когда все шло по одному небезызвестному месту, но толку от этого было мало.

Работать с преступниками у Клэр получалось куда лучше, чем воспитывать подростков.

И речь идет совершенно не о том, что Морган не была ей дочерью по крови, в конце концов, и обезумевший от страха повторить судьбу Урана Кронос проглатывал собственных детей. Речь шла об ответственности, к которой на тот момент еще молодая Клэр совершенно не была готова.

И вышло то, что вышло.

Сильные комплексы, посаженные десятилетие назад, пожирающие ее до самого стержня и сегодняшним днем.

Клэр безустанно смотрела на меня, может быть, даже ждала извинений, но в итоге откинулась на спинку стула и выдохнула:

– Извини, я погорячилась.

– Я совершеннолетний и, в любом случае, более не нуждаюсь в опекуне, – добавил я. – Я не останусь. С моим возрастом вы по закону ничего не можете сделать.

– Позволь мне хотя бы помочь тебе сейчас, – она вновь подалась вперед, словно пытаясь лучше рассмотреть меня своими черными глазами. – Я ничего не смогла сделать, когда ты сбежал, но могу сейчас, когда вернулся.

Резкий перепад с обжигающей агрессии до ледяного отчаяния ощущался на каком-то физическом уровне, заставляя пальцы на руках раздаться странным тремором от осознания всего происходящего.

Для нее это выглядело куда хуже предательства. Но и отступать я не собирался. Не сейчас, когда я не то, что не отказался от своего прошлого, а ищу ответы на все вопросы, что давно покрылись пылью в больничных архивах. И посвящать тетю Клэр в это был не намерен.

Сам не осознавал, почему именно, но какой-то неправедный гнев захлестнул с головой, заставив челюсти сжаться.

– Зачем? Клэр, для чего? – я отодвинулся к краю стола, чтобы увеличить дистанцию, будто мне не хватало воздуха. – Совесть свою успокоить?