– Ты агрессивный чудак с повышенным самомнением, бытовой инвалид и алкоголик. Тебе плевать на все, что происходит с людьми вокруг тебя, скорее всего ты социопат или имеешь подобные наклонности, пренебрегающий чувствами окружающих. Манипулятор, ловко перекладывающий вину на кого угодно, только не на себя любимого, и тщательно подчищающий за собой следы. Параноик с суицидальными наклонностями. А ещё считаешь всех вокруг себя конченными мудаками. Да и себя, в целом, тоже. Но это, к слову, и отличает тебя от других мудаков. Ты в этом признаешься.

– И чем я думал, съезжаясь с медиком…

– И ты очень одинок. Не то чтобы это сильно тебя заботило, конечно. Не знаю, что именно у тебя там случилось, но гадать не хочу, – он замолчал, словно в ожидании моей неоднозначной или даже агрессивной реакции. Но он получил никакую. – Подробностей спрашивать не буду. Меньше знаю – крепче сплю и меньше скажу на допросе.

– Мне нравятся твои приоритеты, – я ткнул его локтем в ребра. – И, кстати, спасибо.

– Не делай вид, что это искренне. Я быстро привыкаю. А к тебе с твоим образом жизни привыкать явно не стоит.

Какое-то время мы шли молча. Алкоголь совсем испарился под стрелами проливного дождя, возвращая уму ясность, а телу – мелкую неприятную дрожь от прохлады.

Мы направлялись в сторону дома, когда возле набережной за спинами раздался свист. Я выругался, оборачиваясь.

Ной Камата шел впереди своих друзей, разминая шею и улыбаясь так победно, словно ставка на скачках отыгралась.

– Эффект неожиданности сработал, говоришь? – Энди мрачно смотрел перед собой, собирая волосы на затылке и готовясь к неминуемой стычке.

– Ладно, признаю, – отозвался я, скидывая плащ. – Надо было вовремя заткнуться.

***

Нес выглянула из своей комнаты с краской на лице и в фартуке, перемазанном акрилом. Ее лицо вытянулось в недоумении, когда она рассмотрела нас с ног до головы, вытирая перепачканные ладони о ткань.

– И куда вы на этот раз влипли? – она указала на нас размалеванной рукой, словно мы сами не поняли, что что-то не так.

– Дориан решил, что спать с чужими девушками не наказуемо, – прокомментировал Энди, проходя на кухню и открывая нижние полки в поисках аптечки.

Веснушчатый нос Нес сморщился, вызывая усмешку у меня на лице.

– Жесть, – только и ответила она и обратилась к Энди. – А ты тут при чем?

– А я под руку попался, – объяснил сосед, вытаскивая коробку из-под обуви, заполненную лекарствами, пластырями и бинтами на кухонный стол.

Я сел на свое кресло, закидывая ноги на подоконник. Лицо неприятно жгло от ссадин.

Нес села напротив, наблюдая за тем, как Энди обрабатывает костяшки перекисью. Ее клетчатая рубашка, видневшаяся из-за фартука, приходилась не по размеру, а лицо было каким-то осунувшимся.

– Ты решила начать скидывать вес? – поинтересовался я, склонив голову набок, словно с такого ракурса было проще в этом убедиться.

– У меня нет парня, я тебя не заинтересую, – съязвила она, вызвав нервный смех у Энди.

Я фыркнул в ответ, от чего переносица заболела еще больше.

– Кажется, мне сломали нос, – сказал я, аккуратно ощупывая повреждения на лице и понимая, что деформация явно присутствует.

– Хорошо, что не тошнит, – только и ответил Энди. – Я прогулял лекции по черепно-мозговым.

– Смешно, – я открыл фронтальную камеру на телефоне, чтобы внешне оценить весь ущерб.

– Да не ной ты, давай посмотрю, – он забрал у меня устройство и сощурился, пока крутил мою голову в разные стороны, как у болванки. – Не, чувак, с носом я тебе не помогу. Тут в клинику, я не хочу рисковать.

Я буквально взвыл от безысходности. Последнее, где бы мне хотелось провести сегодняшний вечер, было самым вероятным исходом. Но перспектива сломанного носа и впоследствии неверно сросшихся костей прельщала ещё меньше.

– Может, тебе там заодно и ринопластику сделают? – Нес язвительно улыбнулась, садясь на кухонный диван.

– Ни за что! – протестовал я, убирая лицо от рук соседа.

– Я б на твоем месте подумала…

– Отлично у меня все с носом!

Нес покрутила ладонью с раздвинутыми пальцами, показывая «пятьдесят на пятьдесят», состроив кислое лицо.

– Заодно откормят и расчешут, – продолжила она.

– Ничего не знаю, всем женщинам, с которыми я был, все нравилось, – я попытался сморщить нос, но резкая боль отдала прямо в голову.

– И сколько из этих женщин перезвонили тебе на утро? – она растянула губы в насмешливой улыбке.

– Один ноль. Она ведет, – Энди показал пальцами цифры. – Лонгману звонить?

– А есть ещё варианты?

Конечно, я знал, что вариантов не было.

Пока я рассуждал о иных исходах, выдумывая что-то из области фантастики, Энди уже набрал номер врача, кратко объясняя ситуацию.

***

Октябрь, 2014. Лондон, клиника "Святого Джонатана".

Лонгман рассматривал снимки на мониторе, сдвинув очки на переносицу. Он явно был не рад меня видеть ночью в очередной раз. Главное, чтобы это не вошло в привычку. По крайней мере, в этот раз он находился на рабочем месте.

– Нет у тебя никакого перелома, – он говорил медленно, словно сам не верил в результаты исследования. – Повезло, удар был сильный.

Я выдохнул в облегчении.

Мне наложили повязку. Смотря искоса, я уловил свое отражение в зеркале.

Под глазами две багрово-синюшных гематомы, идущих от самой переносицы. Волосы растрепанные, запекшаяся кровь на губе. Вид, откровенно, был ужасный.

Как только мы вернулись в его кабинет, я даже не стал садиться на кресло для пациентов, сразу же развалившись на диване лицом в декоративную подушку с принтом какого-то пекинеса. Захотелось громко в неё поорать.

Впрочем, даже если бы я это сделал – никаких вопросов бы не возникло – все знали, где они находятся. Лицо болело, голова звенела, словно церковный колокол, и я бы продал душу, чтобы вернуть время на сутки назад и свалить из этого чертового клуба за минуту до того, как Ной нас увидел. Не сработал отвлекающий маневр Миллера, не сработал…

Доктор Лонгман поставил две чашки кофе, усаживаясь за бумаги. Показалось, что он совершенно не обращает на мое присутствие никакого внимания. А, может, просто выжидает, когда я сам захочу поговорить с ним, чтобы не давить.

Поговорить вообще-то я хотел. Но не о том, что произошло.

А о кое-чем другом, о чем он точно не подозревал услышать. Впрочем, раз уж моя судьба распорядилась так, что сегодняшний вечер я вновь провожу в стенах клиники, почему бы и не воспользоваться возможностью узнать немного информации и, возможно, найти ответы на вопросы, которые я всегда боялся задавать.

– Док, я могу спросить об отце? – спросил я, говоря прямо в подушку, словно давал самому себе шанс, что Доктор Лонгман ничего не услышит и я успею передумать.

– Да, конечно, – спокойно ответил он.

Я поднял голову. Его лицо оставалось таким же невозмутимым, как и всегда, но тень замешательства промелькнула в светло-карих глазах за толстыми линзами круглых очков.

– Я плохо помню последние его дни перед случившимся, – слова ощущались песком на языке. – Сколько я его помню, он постоянно работал, но после смерти Долорес практически всегда был дома. Конечно, все догадывались, к чему приводит лейкемия, но подготовиться к такому нереально. И я бы понял, если бы его состояние было депрессивным или разбитым, но оно было… параноидальным? Вы замечали подобное в его поведении?

– Если честно, – Джон сложил руки замком, опуская подбородок. – Припоминаю что-то подобное. У всех разные реакции на потерю близкого человека.

– В теории, его смерть могла быть кем-то спланирована? – поднимаясь на локтях, я сел на диванчике, одним большим глотком осушая кофейную чашку. – Я имею ввиду… мог ли он перейти кому-то дорогу, раскрыть то, чего было нельзя? Он ведь работал с довольно громкими делами…

Доктор отвел взгляд, словно действительно крепко задумался над моими словами. Глубокая морщина пролегла между бровями, а губы сжались, как от зубной боли. Конечно, мои вопросы не имели такого эффекта, какой они производили на меня самого. Он думал, и мне казалось, что время протекает сквозь седину его висков, медленно, тягуче и невыносимо долго. Рассуждал ли он об этом ранее, строил ли собственные теории или хотя бы задумывался о таком событии? Или жил в уверенности, как и я сам, что это был всего лишь несчастный случай с историей о несправедливой смерти?

Я пересел на кресло напротив, словно в наивной надежде на рефлекс. Джон не обратил на это никакого внимания.

Но тут мой взгляд случайно наткнулся на яркое пятно среди белоснежных бумаг с черными линиями текста. Это была брошюра. Яркая глянцевая бумага с надписью, гласящей: «Социальная миссия психиатрии: новые вызовы!».

Контактный номер телефона и адрес принадлежали Ирландии. Черным маркером была обведена дата конференции и написана какая-то заметка на иврите. Начало в последний день месяца.

Я отвел взгляд в поиске раскладного календаря в кабинете. Он стоял возле монитора, отвернутый в сторону окна: пришлось пойти ставить пустую чашку из-под кофе на машинку, чтобы не вызвать подозрений. Взглянув через плечо, я действительно рассмотрел эту же дату, обведенную и на календаре. И та же подпись на иврите.

Доктор Лонгман едет на конференцию в Ирландию. Это означало, что его не будет в клинике в эти даты. Идея родилась сама собой, когда он наконец-то заговорил:

– В теории – да, но…

– Спасибо! – резко выпалил я, закидывая рюкзак на одно плечо. – Это все, что я хотел услышать!

– Дориан! – он окликнул меня у самого выхода и смерил непонимающим взглядом, явно начиная что-то подозревать.

– Хорошего Вам вечера! – но останавливаться я уже не собирался. – Спасибо за нос.

Глава девятая. Последнее дело

Последний день октября и первый день ноября, 2014 год.

Вернувшись домой после очередного дела, полностью обессиленный и с одним единственным желанием наконец-то упасть лицом в подушку, я услышал характерные звуки из туалета.

Нес даже не потрудилась закрыть дверь, видимо, надеясь, что до самого утра никого не будет.

Проходя мимо, я увидел силуэт, сгорбившийся над унитазом. Она запихивала в рот пальцы, вызывая рвоту, и даже не заметила, как я вернулся.

Я не стал говорить, хотя воздержаться от едкого комментария и было сложно – прошел на кухню и сделал вид, что не обратил внимания. На столе валялись две небольшие тарелки с остатками какой-то жирной пищи.

Поставив их в раковину, я уселся на свое кресло, пододвигая пепельницу.

Как только щелкнула зажигалка, отбрасывая замысловатые тени на ободранные стены кухни, Нес вышла из ванной, тяжело дыша и вытирая рот тыльной стороной ладони.

Ее яркие зеленые глаза расширились от удивления и осознания. Краска прилила к веснушчатым щекам, и она поспешно скрылась за дверьми, ни сказав ни слова.

Рыдания с ее комнаты доносились чуть ли не до самого утра, мешая мне уснуть.

Я наблюдал, как первые солнечные лучи разбивают темноту крохотной комнаты, разрезая ее лоскутами, отражая мелкие пылинки, витающие в воздухе, и думал о том, что ближе к конференции Лонгмана обязательно сообщу Мэри, чем занимается ее племянница.

И тогда у меня появится прекрасный мотив прийти в клинику во время отсутствия Джона. Ведь я не сомневался, что Доктор Риз обязательно поможет своей родственнице. Главное, чтобы совпало время.

Но об этом легко позаботиться.

***

Держа сигарету в зубах, я вел неравный бой с воротничковой пуговицей своей единственной рубашки. И бой этот я явно проигрывал.

Нам отключили отопление за неуплату, поэтому околевшие пальцы только прибавляли сложности в автоматическом действии. Временами в комнате стоял такой холод, что я бы не удивился по приезде домой, если бы подоконник, усыпанный пустыми сигаретными пачками и чашками с чайно-кофейными кольцами, покрылся инеем.

– Ты куда собрался? – лохматая голова Энди показалась из-под клетчатого пледа. Заспанное лицо выражало что-то вроде раздражения, только в привычной для соседа манере: практически незаметное.

– Провернуть небольшое дело, пока Лонгман отправился на свою конференцию, – кинул я через плечо, наконец-то расправляясь с пуговицей. Потерев друг о друга озябшие ладони, я закинул рюкзак с поддельным дном на одно плечо.

– Понял, – он забрался обратно под плед, укрываясь до самого носа. – Если придут менты, то я жил один.

– Не говори под руку, – я невольно скорчил гримасу. – Одолжи денег.

– Это ещё зачем?

– Купить цветов для больной подруги.

Мэри потрудилась на славу, предоставив ей полноценное лечение в нашей клинике. Я получил благодарность за бдительность и своевременность (и лучше ей не знать, что данную информацию я удерживал целых три недели ради совпадения с датами), а также целый блок хороших сигар в знак благодарности. Миллер фыркнул, явно сомневаясь в искренности моих намерений. Оно и верно, конечно, но все равно неприятно. Я уставился на тело под клетчатым пледом, именуемое моим соседом, надеясь, что сверлящий взгляд убедит его дать пару пенсов.

Но Энди показательно игнорировал меня, делая вид, что уже успел уснуть.

Я сел на корточки напротив, всем своим видом давая понять, что не отстану. Парень ответил что-то нечленораздельное, нехотя поднялся с матраса и вразвалку направился в сторону напольной вешалки.

– Твой план уже похож на полный провал, – наконец-то сказал он, но все равно снял кожаную куртку, роясь по карманам. – Тебе бы уроки актерского мастерства взять. Записать тебя в театральный кружок?

– Вот увидишь, – я перенял пару купюр, которые он протянул. – Меньше, чем через сутки я вернусь сюда с полной победой, и ты поймешь, с кем имеешь дело.

– С придурком с повышенным самомнением, – с пониманием кивнул Энди. – Не сомневаюсь. Не знаю, что ты там задумал, но… Постарайся не попасться.

– Ты меня обижаешь, – я склонил голову набок. – Приду поздно, хочу разыграть приступ, чтобы остаться в клинике.

– Лонгман даже с Израиля вылетит первым же самолетом, если узнает, что у тебя приступ.

– Верно подметил. Если. Я пошел, увидимся дома, Миллер.

По дороге до больницы я купил небольшой букет белых нарциссов и выпил три банки энергетического напитка, чувствуя, как аритмия взяла свое, а руки начало слегка потряхивать. Не знаю, от количества таурина в крови или нереального холода на улице –впрочем, значения это имело довольно мало.

Эта была необходимая жертва.

Жертва ради убедительности.

Осенняя прохлада сменилась приятным теплом, как только двери кофейни закрылись за спиной. Мой сменщик с заспанным скучающим лицом смотрел куда-то в одну точку и не сразу заметил появление гостя на пороге.

Я поздоровался, и он встрепенулся, словно птица от громкого крика в тихом лесу. Улыбнулся, обнажая все железки с цветными резинками на зубах.

– Прости! Я что-то задремал…

– Неудивительно, с таким-то потоком, – я пожал плечами, окидывая взглядом абсолютно пустые посадочные места.

– Что тебе сделать? – он тут же нашелся, вооружившись горячим холдером.

– Эспрессо. Двойной. Три штуки.

Густые брови Харви сдвинулись к переносице.

– Звучит, как очень плохая идея.

– Я в полном порядке, – самая располагающая улыбка, и Харви без тени сомнения на веснушчатом лице перемалывает кофе. Он был одним из самых наивных моих знакомых.

Подготовка завершена. Я полностью готов к тому, чтобы наконец-то перейти к отчаянным действиям.

В главном холле мне не было необходимости представляться. Но, убедившись, что дежурство действительно ведется не под взором Лонгмана и уточнив номер палаты Агнессы, я отвесил дежурный комплимент администратору и взбежал вверх по лестнице, минуя турникеты.

Палата Нес сильно отличалась от той, что обычно доставалась мне.

Она была белой, слишком яркой от света ламп. Ничего, кроме постели и прикроватной тумбочки с совершенно пустым содержимым. И только остывший обед, стоящий на ней, привносил какое-то чувство жизни.

Атмосфера очень сильно контрастировала с яркой цветастой комнатой в Хакнее, из-за чего видеть девушку в этом белом помещении было очень неестественно и совершенно непривычно.

Хотя, откровенно говоря, сама она на живую тоже мало чем походила.

Осунувшееся лицо с темными линиями кругов под зелеными глазами, сухие потрескавшиеся губы, руки с мелкими дырами от уколов и капельниц. Сейчас передо мной находился кто-то иной, совершенно не имеющий ничего общего с Агнессой Риз, светящейся от счастья в тот день, когда я впервые показал ей пыльную убитую комнату, полную хлама, ведающей мне о том, какие цветы она посадит на подоконнике. С той, которая писала пейзажи, не сводя внимательного яркого взора с акрилового слоя.

Где-то оставленной среди таблеток для похудения и зеленого чая с имбирем в жестяной банке на прокуренной кухне. Забытая этой мертвой девушкой с безжизненным взглядом, что более не напоминали солнечный весенний лес.

Образ Батибата закрепился за ней с первого дня нашего знакомства не только потому, что ночной кошмар имеет форму огромной толстой женщины, ревностно охраняющей свое дерево, но и из-за мстительности и ненависти. В её случае – к самой себе.

И внутренний демон пожирает изнутри по кускам.

Конечно, она чудом не стала худой за пару дней, но практически ничего не ела, вызывала рвоту, и голодные обмороки учащались. А это значило лишь то, что она ступила на кривую дорожку – путь к мнимым идеалам.

Она медленно, как-то механически повернула голову в мою сторону, явно будучи под воздействием капельницы.

Поставив свой рюкзак на пол, я аккуратно пнул его ногой под постель.

– Ты почему здесь? – Агнесса приподнялась на локтях, упираясь ими в белую простыню.

– Пришел навестить, – невозмутимо ответил я, кладя букет белых нарциссов на прикроватную тумбочку. Глаза недоверчиво сощурились – она явно не собираясь верить мне. – У тебя есть кнопка вызова персонала?

Девушка непонимающе кивнула.

– Это чудесно! – радушной улыбкой я скрыл маниакальное желание расхохотаться от того, насколько все шло хорошо.

В детстве мне всегда говорили: много смеяться сейчас – много плакать потом.

Но сейчас казалось, что я выше каждого предрассудка, что мне доводилось слышать в этой серой жизни. Цель была близка, план разыгрался как нельзя хорошо, и я не мог не нарадоваться тому, что уже сегодня ночью узнаю тайны, хранящиеся парой этажей ниже в запыленных коробках на какой-нибудь ветхой полке, которую последний раз осматривали три года тому назад.

Мысль ядом просочилась через кору головного мозга прямо в искалеченное сердце. Как же сильно все изменилось с тех пор, как к тем бумагам прикасались. А если быть совсем честным – изменилось абсолютно все.

Краем глаза я уловил свое призрачное отражение в оконном стекле. Оно смотрело на меня с долей осуждения и какого-то потустороннего мрака. Но я ничего не мог ответить, продолжая смотреть в его полупрозрачный взгляд. Что бы он мне сказал, будь у него голосовые связки и возможность разрушить хрупкую прозрачную грань между нами?

Посмеялся бы до учащённого пульса? Осудил бы самым изощренным способом, которым только мог? Пожал бы плечами с долей сожаления во взгляде разных глаз, что были зеркально отражены моим и мрачно пожелал удачи в этом глупом и рискованном плане?