И даже когда ни жена, ни дочь не мешали ему своим появлением, он все равно краем уха ловил глухо доносящиеся с кухни или из комнаты звуки, по тону и характеру которых догадывался: нашкодила ли Анька, в дурном или хорошем расположении духа нынче Ленка, идут ли они в магазин или укладываются спать… И это, пусть опосредованное, участие в жизни маленького семейства выбивало его из колеи.

Словом… работать дома было почти невозможно.

Но сейчас… сейчас, лежа на их с Ленкой кровати, он разрешил себе думать о том, что всего этого семейного хаоса ему все же мучительно не хватает. Внезапно он понял, что оглох от висящей в квартире тишины… Что ему хочется, оторвавшись от работы, слушать неясный лепет дочки, еще мешающей слова с невнятными звуками, слышать, как гремит кастрюлями на кухне жена, как топают по коридору маленькие, еще не крепкие, то и дело подводящие их хозяйку детские ножки, как звонит телефон, хлопает входная дверь… Оказалось, ему не хватает ожидания их возвращения из магазина или с прогулки, мелких Ленкиных просьб о помощи, на которые он подчас досадовал, вынужденный оторваться от своих размышлений, ее телефонного воркования, к которому он, отвлекаясь, невольно прислушивался…

Но более всего ему не хватало ночей… И даже не тех бурных, жадных, сумасшедших, которые проводили они с Ленкой сразу после свадьбы, когда просто невозможно было оторваться друг от друга, невозможно было вздохнуть друг без друга, невозможно было заснуть, потому что время на сон казалось украденным у их долгожданного «вместе»… Нет… скорее ему мучительно не хватало самого Ленкиного присутствия, ее мерного сопения рядом с ним, возможности дотянуться, дотронуться, обнять… того самого ощущения неразделимости, единства, цельности их двоих, которое возникло впервые у подъезда Ленкиного дома и до сих пор каким-то чудесным образом не было ими изжито, не потерялось в бытовых мелочах и мелких раздорах повседневной жизни. Ленка поразительно умела просто спать рядом – он никогда не задумывался о том, что это, оказывается, целое искусство! Ссорились ли они днем, или нет, разговаривали или провели день в молчании, неизменно вечером, забираясь в постель, она вытягивалась вдоль него, плотно-плотно прижимаясь и по-прежнему повторяя все изгибы его тела, словно влипала, врастала, дополняла его собой, утыкалась носом куда-то ему в подмышку и спокойно засыпала… Он же, в темноте слушая ее мерное дыхание как музыку и уже проваливаясь в сон, краешком сознания неизменно ловил наполняющее его блаженное чувство полного душевного покоя.

Покоя, которого ему так не хватало в последний месяц.

Николай сел на кровати… Нет, пожалуй, тут он спать все же не в состоянии, иначе и без того сосущая под ложечкой тоска будет только нарастать…

Босыми ногами нашарил ботинки, которые так и не сменил на тапки, вернувшись в квартиру, и побрел в них в отцовскую комнату…

По окнам теперь лупил снег с дождем. Николай вдруг подумал о том, что скоро Новый год, что хорошо бы его встретить со своими в деревне и тут же – запахом счастья! – остро ощутил аромат хвои и мандаринов и одновременно острый приступ раздражения – у него не было ни копейки… И даже если представить, что два часа в электричке проедет без приключений «зайцем» и пройдет потом три километра пешком, не тормозя попутки, яви́ться к Анютке с пустыми руками он просто не мог…

– Черт… надо где-то раздобыть хоть немного денег…

Невозможность достать хотя бы сколько-нибудь так травила ему душу, что следующие за этим днем две недели работал буквально запоем. Вчерне окончив теоретическую часть, начал намечать план экспериментов, подолгу обдумывая каждый и, за невозможностью их провести, описывая ход и предполагаемые варианты результатов. Эксперименты граничили с безумием, и он хорошо сознавал, что вряд ли кто-либо разрешит провести их так, как ему хотелось… Но поскольку запрещать работу его воображения было некому, а с собой Николай изначально договорился о том, что выложит на бумагу все самые смелые и невозможные свои фантазии, а уж потом будет думать, как их воплотить, то работал с наслаждением. Здесь он был в своей стихии, здесь его душевное равновесие восстанавливалось предчувствием успеха, исследовательский азарт толкал на все более смелые предположения, а опыт… опыт подсказывал, что все это не пустые фантазии…

Эх, обсудить бы еще кое-что с Ленкой… Сесть на кухне за ночным чаем, как бывало, когда они, споря, подчас доходили до ругани… Ибо Ленка никогда ничего не видела его глазами. Внимательно выслушав все его доводы, она презрительно начинала щурить изумрудные глаза и задавала вопрос. Вопрос, который переворачивал все, что было выношено и обдумано, вверх тормашками. Николай начинал горячиться, спорить, доказывать и даже иногда кричать. Но странным образом, чем больше он, в ярости разрывая бумагу карандашом, писал и показывал написанное молчащей Ленке, тем больше был ей благодарен. Потому что ее неожиданный взгляд на проблему – с той стороны, о которой и вовсе не думал! – на самом деле обогащал то, что сделано, углублял теорию и наводил на новые мысли.

Но… с Ленкой поговорить тоже было невозможно. Звонила она редко – автомат в деревне хоть и имелся, но – традиционно, сколько бы его ни чинили! – без трубки, и совершенно невозможно было застать тот краткий миг, когда эта громоздкая бронированная махина хотя бы несколько минут была приспособлена к «позвонить». Точно так же, как невозможно было установить, кто, когда и, главное, для чего срезал каждый раз эту самую трубку.

А домашний телефон был на всю деревню только в одном доме – у мрачноватого, высохшего, не слишком приветливого местного жителя, бывшего директора колхоза, вдовца. И хотя утратил он свое статусное положение довольно давно, атавизм сановной привычки держать людей «на расстоянии вытянутой руки» остался, и о него то и дело ранились не только односельчане, но и вполне благополучные московские дачники, которые сами могли по части спеси любому дать сто очков вперед.

Звонить он пускал к себе отнюдь не всех. Не все решались под его пронизывающим взглядом из-под черных кустистых бровей осмелиться пролепетать:

– Здравствуйте, Егор Иванович… Не позволите забежать на минутку, в Москву позвонить…

И переждать спокойно ту многозначительную паузу, которая после этого возникала. О чем думал в такие минуты Егор Иванович, никому ведомо не было, как не было ведомо и то, по какому принципу он производил отбор, допуская до своего телефонного аппарата, каждый раз перед звонком любовно протираемого мягкой тряпочкой, одних претендентов и решительно отказывая другим.

– Нет, – чаще всего прерывал паузу сам владелец «узла связи». – Меня дома сегодня не будет… Вишь, на речку собрался…

И совершенно не важно было, что до самого конца дня, когда усаживались куры на насест и односельчане готовились ко сну, Егор Иванович был виден всей деревне в окне своей кухни спокойно попивающим чай – никому не пришло бы в голову попробовать уличить его во лжи. Только тихо и злобно сплетничали о нем у него за спиной, зависая вечерами у чьего-нибудь плетня или у колодца, годами подозревая, что «свел в могилу» он свою жену собственноручно, потому как заболела и умерла она как-то внезапно, стремительно и малопонятно.

И хотя Ленка была единственной на всю деревню персоной, которой Егор Иванович даже мог сказать, проходя: «Давно что-то вы ко мне звонить не заходили…», злоупотреблять своей привилегией и его своеобразным гостеприимством она не любила: стучалась в высокую деревянную дверь Егора Ивановича крайне редко и только в исключительных случаях – например, вызвать «неотложку» неожиданно затемпературившей Аньке или, мучаясь от дурных предчувствий, позвонить матери в Москву: «Как там твое больное сердце…»

За все время их разлуки она звонила всего дважды, и разговоры эти были подлинной мукой. С трудом продираясь сквозь шип, свист, постукивание и поскрипывание в трубке, они, надсаживаясь, обменивались краткими «приличными» вопросами, типа «Как ты?» – «Хорошо!» – «А ты как?» – «Я тоже!» – «Как Анька?» – «Нормально!» – «Как отец?» – «Тоже нормально!» – «Я тебя почти не слышу!» – «Я тоже!» И оба с горечью сознавали, что ограничены во времени, откровенности (Егор Иванович никого и никогда не оставлял наедине со своим «телефонным капиталом») и главное – в слышимости.

От этих разговоров оставались только чувство горечи и раздражение: засуетившись от неожиданности звонка, Николай никогда не успевал прокричать в трубку что-то важное, необходимое, что накопилось у него за все эти однообразные дни. Оставалось острое чувство неудовлетворенности, словно разговаривали не родные люди, а люди, которых судьба зачем-то принудительно свела вместе и обязала, именно обязала, заботиться друг о друге. Он долго потом досадовал на себя за нерасторопность, несообразительность и, главное, за то, что где-то в глубине души понимал: в условиях, когда почти невозможно было разобрать, что говорила Ленка, конечно, не до глубоких обсуждений и переживаний.

И продолжал работать взахлеб, с головой, стараясь ни на что не отвлекаться. В работе глохла тоска по семье, в работе его оставляли тяжелые, гнетущие мысли, забывалось чувство униженности оттого, что он, по сути, заперт в собственной квартире принужденной, непонятно откуда взявшейся асоциальностью. Проникая мыслью в самые тайны, глубины бытия, он чувствовал себя Человеком, именно Человеком с большой буквы, причастным к секретам гораздо более важным, чем те, что клубились в болотной взвеси слюнявого ноября.

Где-то за неделю до Нового года он ковырнул ложкой по дну последней банки арахисового масла. Хлеб, который дала соседка и который он расходовал крайне экономно – два кусочка в день, не более, еще недели полторы назад зацвел. Ему пришлось на сковородке сушить из него сухари, которые даже сквозь резкий и плотный вкус арахисового масла отдавали кислой плесенью. Но он не обращал на это внимания до тех пор, пока хлеб не закончился. Последние три дня он ел только арахисовое масло, зачерпывая утром и вечером строго чайной ложкой. Но сегодня кончилось и оно.

И снова необходимость выживать выдернула его из проблем Вселенной и довольно больно шмякнула о землю. Нужны были деньги. Очень нужны.

И он вспомнил о бумажке, которую дала ему соседка. Что ж… Розетки так розетки. Он вынужден был сдаться на милость унизительной необходимости. Возможно, именно они, эти чертовы розетки, дадут ему шанс повидать своих на Новый год и хотя бы как-нибудь протянуть январь. Что будет после января – он не задумывался. Закончив записывать вчерне здание своей годами тщательно и любовно обдумываемой теории, он хотел после поездки в деревню спокойно, в тишине, что называется на свежую голову, просмотреть все ее спорные моменты.

Но бумажка куда-то запропастилась… Ему казалось, что он сунул ее в карман штанов. Однако штаны с того момента уже дважды побывали в стиральной машине, к тому же в карманах ничего не было.

Ломая голову, куда же мог ее подевать в тот вечер, когда лопнула лампочка, он перевернул вверх дном всю кухню, всю свою комнату и даже семейную постель, надеясь, что она затерялась в покрывале. Но клятой бумажки нигде не было… И он полез в мусор.

Мусор он не выносил давно, по причине того, что его практически не было. Ну, разве что только то, что он выметал из комнат, да еще куча выбракованных из работы бумаг.

Расстелив на полу с трудом найденную в квартире старую газету – а к почтовому ящику он тоже не спускался уже месяц! – Николай перевернул на нее содержимое мусорного ведра.

Ошибки в расчетах, повороты и ответвления теории, попутные мысли, в ярости изорванные за их несостоятельность или кажущуюся глупость, мешались с пылью и ломом от веника. Несмотря на то что он хорошо помнил, как выглядела искомая бумажка, он тщательно вынимал каждую, стряхивал, разглаживал на коленке, составлял разорванное, перечитывал и даже стал какие-то откладывать в сторону, милуя теперь, по прошествии времени, те идеи, которые в запале выбраковал. И вдруг осознал, увидел себя со стороны. Взрослый человек, отец семейства, кандидат физико-математических наук, сидит на полу перед старой газетой и мусорным ведром и… усмехнулся… «Когда б вы знали, из какого сора…»

Три лоскутка от разорванной, видимо по сгибам, на четыре части бумажки нашлись в самом конце, в гуще сухой пыли. Он тщательно сдул грязь, сложил на полу по стыкам и попытался прочитать телефон. Последняя цифра была непонятна: половина ее осталась на утраченной левой четвертинке, и он никак не мог разобрать: 3, 5, 6?

Сложив обрывки на кусочек газеты, он поплелся к телефону и начал крутить диск.

– Алло? Мне Лилию Ивановну, пожалуйста, – читая по обрывкам, сказал он.

– Куда звоните?

– Простите.

Вторая попытка окончилась плачевно: пьяный голос долго не мог осознать, кого зовут к телефону, и в результате Николай был в самой грубой форме послан, что называется, «далеко и надолго».

Третья попытка увенчалась успехом.

– Алло… Да, слушаю.

Высокий нежный женский голосок ласково ворковал в телефонную трубку.

– Мне бы Лилию Ивановну…

– Это я. Я вас внимательно слушаю.

И вдруг Николай, который никогда не испытывал никаких проблем в деловом общении, осознал, что не знает, с чего начать. Горло перехватило яростью, но он смирил себя и хрипло, медленно и отчетливо произнес: