Цитаты из книги «Кот Блед»

Мы снова смогли поехать, когда Окрошке исполнилось шестнадцать. Копили долго, путешествия стали не роскошью – инициацией, забавой для богатых, для своих. Все было закрыто: страны, границы, отрасли, города. Самолеты летали раз в две недели. Сертификаты, QR-коды, виды на жительство, правильные паспорта. У нас были неправильные.

Тортик я съела сама. И два окорочка. Курица дорожала каждый месяц. Росстат бодро рапортовал о небывалом росте доходов россиян.

Помада, презервативы и кино пережили саму Великую депрессию, обнищавшую деморализованную паству надо было кормить чем-то посытнее подорожавшего хлеба, так что буквально через несколько месяцев киномаховик заработал вновь.

Дети в моем прежнем подвижном мире были объектом всеобщей ненависти: они истошно вопили на взлете и на посадке, колотили ногами по спинке кресла – причем сразу и спереди, и сзади, – капризничали, визжали и при любой возможности прицельно блевали – примерно как я, теперешняя. Хуже детей были только их родители – сплошь, как на подбор, нервные идиоты, которые то включали садистского строгача (сиди смирно, смирно, я сказала, не то этот дядя тебя заберет!), то, нырнув в наушники, пытались изобразить, что это не их приплод разносит сейчас очередной боинг, то в дружном отчаянии нападали на окружающих с криками: что вы хотите?! этожеребенок! Но по лицам их, смятым, измученным, было ясно, что все перечисленные варианты – та еще жопа. Дети были откровенной обузой. Я так не хотела.

Две недели чистопородной свободы взамен девяноста зачеркнутых дней.

Две недели чистопородной свободы взамен девяноста зачеркнутых дней.

Люди вокруг строили карьеры, выпендривались, дрочили, вляпывались в браки и ипотеки, сидели то на Монтиньяке, то на Дюкане, записывались на глубокую эпиляцию зоны бикини и замшевые подмышки к Рождеству. У меня были только путешествия.

Я была абсолютно бесстрашным ребенком (как я сейчас понимаю – просто безголовым) и не боялась ничего. В принципе – ничего. Ни темноты, ни собак, ни людей, ни зверей, ни насекомых. Хватала за шиворот зазевавшихся ужей, разводила мясистых крестовиков в литровых банках. Как-то раз голыми руками изловила в яру исключительно красивую гибкую пиявку (во время охоты Лариска в целях безопасности крепко держала меня за трусы) и притащила бабушке с вопросом: это что, змея, да, змея? Почему маленькая? На лице опешившей бабушки впервые мелькнуло что-то вроде уважения, и, вспоминая это, я до сих пор полна тихой гордости. Правда, пиявку все-таки пришлось выпустить обратно, в яр.

Став старше, я спорила, злилась, пыталась переубедить. Клялась, что у меня непременно будет иначе. Никаких заштопанных колготок, засохших кусков. А несколько лет назад достала из шкафа бабушкино платье, крепдешиновое, серенькое, ручное. Тысяча девятьсот пятьдесят третьего года рождения. Бабушка сшила его, когда ей было тридцать пять. Оно было самое нарядное, самое любимое. До самой смерти. И другое было не нужно. Правда не нужно. Я только теперь поняла. Примерила – и да. Поняла. Теперь оно любимое и у меня.

Это немного меняло расписание, но неизменно в нем находилось несколько часов нашего собственного, детского времени, в котором нет правил и запретов и можно играть во что угодно или просто валяться под старой грушей, уставившись в пятнистую солнечную крону или дрессируя нерасторопного жука. Самые лучшие часы моей жизни.