Цитаты из книги «Кот Блед»

Надеюсь, сегодня мы наконец умрем. Невыносимо больше ждать. Совершенно невыносимо.

И жизнь была тихая, почти бессловесная. Вся в настоящем времени. Они обменивались только действительно важными словами – их оказалось на удивление мало. Передай, пожалуйста. Не надо. Спасибо. Я тебя люблю.

Он понимал, что людям просто страшно, он сам боялся, но совсем другого. Прошел месяц. Примерно треть планеты была покрыта туманом. По сути – не существовала больше. Счет беженцев шел на миллионы. И при этом никто, совершенно никто не понимал, что это за туман. Откуда он взялся. Что в нем происходит. Никто не понимал даже, из чего этот чертов туман состоит.

Эксперты мямлили невразумительное, смотрели мимо телесуфлера, терли очки. Их было по-человечески жалко – данных для экспертной оценки было действительно ничтожно мало, да для какой угодно оценки. Зато диванные эксперты из соцсетей слов не жалели. Инопланетяне, второе и далее по счету пришествие Будды/Магомета/Христа, внеземные споры, сверхсекретное оружие, сбежавшее из засекреченной лаборатории Китая/России/США, происки иллюминатов, поиски атлантов, заговор мировой закулисы, лично Билла Гейтса – отца и сына его Цукерберга. Миллионы просмотров, миллиарды лайков, плач, скрежет зубовный, шапочки из фольги. Настоящий маховик беспримесного невежества и зла. Туман отбросил всех в средневековье.

Первые дни они читали новости безостановочно, все подряд, на всех, спасибо ИИ, языках. Спали по два-три часа, меняя друг друга, как на посту, – боялись пропустить важное, – и, засыпая, а потом (по ощущениям – через несколько секунд) просыпаясь, он видел в темноте Катичкино лицо, подсвеченное снизу экраном, синеватое, страшное, как будто уже мертвое. Новостные агентства. Агрегаторы новостей. New York Times Washington Post Guardian BBC News CNN Al Jazeera Reuters Associated Press Le Monde ТАСС. Ты веришь ТАСС? А ты видишь разницу? Официальные новости и правда у всех были одинаковые: сухие, короткие, хрустели как хворост, вспыхивали так же – на мгновение, ни толку, ни света, ни тепла. Сохраняйте спокойствие не поддавайтесь панике спецслужбы ведут тщательную проверку все на личном контроле президента премьер-министра правительства его королевского величества главнокомандующего верховного вождя.

Это было их жизненное кредо, нигде не записанное, никогда не сказанное вслух, но общее, очевидное – не как у всех. На самом деле они всегда были типичные представители. Обывательская масса.

“Амазон” отвалился чуть ли не первый. Вообще большая логистика рухнула почти сразу, да все рухнуло почти сразу, хотя выглядело несокрушимым, незыблемым, не, не, не. А вот хлебная лавка приезжала до сих пор, раз в неделю, совершенно пустая, но ведь – приезжала, как и было обещано в объявлении о продаже, вообще каждое слово в этом объявлении оказалось правдой, а они с Катичкой хохотали как гиены, когда читали его в первый раз. Как гиены, как угорелые, как подорванные. Как угорелые подорванные гиены.

И Вася ждет. Она ничего не читает, не смотрит кино, не слушает музыку или подкасты. Никуда не ходит. Разве что сто пятьдесят метров от дома до работы и обратно. Можно сказать, что Вася не живет. Но это не так. Вася ждет, когда жизнь начнется.

Я так и не объехала земной шар. И никогда уже не объеду. Может, в этом виновата пандемия. Может, я сама. Но не Окрошка – совершенно точно.

Старость похожа на сужающийся коридор. Ты идешь – сперва свободно, уверенно, ненадолго замирая на перекрестках и поворотах, заглядывая в заманчивые отнорочки, и отовсюду навстречу бросается радостный сквознячок, а в конце каждого коленца – яркое пятно приближающегося света. А потом свет гасят – одну лампочку за другой, захлопываются торопливо калитки, стучат затворы, невидимые рабочие, суетясь, закладывают проходы, толкаются, подносят кирпичи и цемент. Коридор становится у́же, и вот ты уже задеваешь стены плечами, цепляешься макушкой, смахиваешь с волос шершавый сор, пригибаешься, и никакого света впереди, никакого света, только шаркающие шаги в густеющей темноте и ясное понимание того, что сворачивать некуда, да и незачем, и ничего не случится, не изменится, не сложится – никогда ты не заговоришь свободно на чужом языке, не переедешь в другую страну навсегда, не сменишь профессию, не влюбишься так, чтобы рыдать от счастья в ночную подушку, не скатишься, вереща, по откосу к зеленой речной воде. И даже не обнимает тебя теперь никто и никогда.