Цитаты из книг автора «Марина Степнова»

адренергических и гистаминовых рецепторов Джеймс Уит Блэк получит Нобелевскую премию, и человечество с облегчением поймет свой генетический ужас перед болотами – просто болота пахнут нашим концентрированным страхом. Но это еще не скоро, это еще в 1988 году.

К юному и родному аромату примешивался почему-то тревожный болотный душок, гнилостный, грязноватый, жирный, – это был след ночного кошмара Галины Петровны, запах адреналина, за этот запах и за разработку бета-блокаторов

боли, к которой никак не удавалось привыкнуть, от унижения, потому что без унижения нет балета, от страха, что отчислят, от обиды, от ярости и снова от боли, и каждодневность этих слез лишала их всякого значения и смысла, превращая в обычный физиологический акт, что автоматически исключало и страдание, и сострадание

В темнеющей спальне пахло потом и еще чем-то застывающим, незнакомым, странным. Лужбин сидел на краю постели, свесив ноги, рыжеватые, будто в шерстяных колючих чулках, и даже по его голой ссутуленной спине было ясно, что случилось что-то ужасное. Лидочка, которая опять не знала, что нужно делать, на всякий случай так и осталась лежать на спине, не шевелясь, и только вытерла слезы и свела вместе распахнутые колени – как будто бабочка сложила тонкие смуглые крылья.

бормотал – девочка моя, девочка, девочка, девочка моя – мягкими, горячими, мокрыми губами, и губы тоже были всюду, так что зажмурившейся Лидочке на секунду показалось, что Лужбин сейчас просто проглотит ее – всосет с тихим чмокающим звуком, будто макаронину, пропитанную жирным сырным соусом. Она попыталась было помочь, но честно не знала, что нужно делать, и потому просто, как ребенок, поднимала руки и сгибала коленки, чтобы было удобнее стягивать никак не прекращающуюся одежду, а Лужбин все бормотал – девочка, девочка, – и тут одежда на них двоих наконец закончилась, и Лидочка вдруг всей кожей ощутила чужое голое тело – горячее, тяжелое, местами неприятно колючее, словно шерстяное.

Лидочка открыла глаза. Принц Альберт и Витковский целовались.

Спи, дочушка, спи, моя милая. Спи. Папка что-нибудь придумает, вот увидишь.

рак, инфаркт и подарить человечеству здоровое, бодрое, коммунистическое бессмертие. Бог знает, куда при этом делась душа Петра Алексеевича, может быть, скуля, примостилась в уголке огромной квартиры дочери, чтобы изредка, глубокой ночью, подбираться к ее постели и заглядывать в любимое, безмятежное лицо.

Проктолог понимал, и все понимали, потому Баталов умер в своей палате в тихих и страшных муках – и в тихом и страшном одиночестве. Тело никто, разумеется, не забрал, так что смертную плоть бывшего инструктора райкома партии изрезали в лоскуты и пустили на препараты – на радость молоденьким и пытливым студентикам – медицинским эмбрионам, мечтающим победить

все говорили, все обсуждали, перебивая друг друга и радуясь подступившему грядущему, которое крупными, полупрозрачными, воздушными клубами висело тут же, прямо над столом, наивно притворяясь крепким, домашним, чайным паром.