Цитаты из книг автора «Марина Степнова»

было счастье, счастье, о котором никто не хочет мечтать, потому что никто не верит, что оно такое кухонное и простое. Иногда приходил в гости Лесик, и тогда счастье становилось совершенным, почти сферическим, и все слушали только Лесика, даже маленькая Клара не ревела в его присутствии, он был такой артистичный, ее старшенький, это было так хорошо, что все собирались вместе, жаль, что он приходил так редко, жаль, что смотрел только на нее, всегда – только на нее. Чалдонов вставал из-за стола, передавал увесистого раз

Тут мамочкины мысли, достигнув окраины постижимого, начинали опасно буксовать, словно зависший над пропастью грузовик

почему-то скудный советский быт всегда провоцировал невиданные, прямо-таки байронические страсти)

Но что, что, скажите на милость, могла знать о любви хрипуновская мама? А сам старший Хрипунов? А тысячи, миллионы им подобных – все эти толпы с лицами, наспех вылепленными из хлебного мякиша, и крошечным зародышем души, едва пульсирующим в области желудочно-кишечного тракта? Что им было в этих абсолютно не эргономичных и утомительных исканиях и порывах, в этом надуманном самоуничтожении одной личности ради другой, еще более ни в чем не повинной?

Эх, мальчики… в старости может быть либо плохо, либо очень плохо. Хорошо в старости быть не может…»

Ольга в этом ничего удивительно не видела: повариха тоже женщина. Да какая тут разница, с кем? Все мужья устроены одинаково: все ходят налево. Ну не все, но многие. Погуляет, перебесится, успокоится – и к жене вернется: любовниц много, а жена одна…

Потом дядя Саша как-то сказал, что единственное, к чему невозможно привыкнуть, – это трупный запах. Амундсен говорил то же самое про холод. Хрипунов уже в двенадцать лет знал, что единственное, к чему невозможно привыкнуть никогда, – это сама жизнь.

А Хрипунову-старшему было насрать в три вилюшки на народ, партию и правительство, вместе взятые.

Лидочка уперлась валенком в доски террасы и легонько качнула кресло. Последний раз ее любили в пять лет – родители, – и она совсем забыла, как это бывает. Царевы были не в счет: по уши напичканные правильной советской моралью, полупереваренным самиздатом и природным добродушием, они любили всех подряд – родину, синиц, Энск, Солженицына, друг друга. Лидочка терялась в этом засахаренном вихре всеобщего неразборчивого обожания

Аспирант, долговязый парень с трагическими глазами изголодавшегося иудейского демона, приходил к Баталовым два раза в неделю – по понедельникам и четвергам и (под незримым присмотром царящей на кухне Елизаветы Васильевны) натаскивал будущую инженершу на грядущие канализационные подвиги.