Глава 8.

Переход назад дался тяжелее – подъём на плато с грузом воды и фруктов отнял последние силы, но никто не жаловался. В воздухе висело что-то новое, почти осязаемое: надежда, замешанная на тревоге.

Следы на песке смывались солёной водой, заглатывающей песчинки с лёгким шипением. Мне нравится, как нагретая за день вода лижет мои щиколотки теперь вечером. Я перешагиваю через какую-то ракушку и, держа половинку кокоса, поднимаю глаза.

На небольшом камне капитан в очередной раз смотрит в телефон, лёгкий ветер колышет его светлые волосы. Заряда оставалось мало и даже перейдя на энергосберегающий режим его хватит, наверное, дня на два, пользуясь им не часто. Большой палец мужчины проводит по надколотому сбоку экрану, и я слышу его вздох, чуть тяжёлый и уставший.

– Капитан... – Говорю я тихо, подходя ближе. – Вы не поели вечером, может хоть выпьете?

Мои руки протягивают ему половинку зелёного кокоса. Внутри на белой мякоти, неровно расколотой камнем, плещется жидкость чуть мутноватого цвета.

Дилан поднимает голову от телефона. В сумерках его лицо кажется высеченным из того же чёрного камня, что и валуны у источника – усталым, но не сломленным. Синие глаза скользнули по мне, по протянутому кокосу, и на мгновение в них мелькнуло что-то... Удивление, смешанное с чем-то, похожим на смущение. Словно он забыл, что о нём вообще можно заботиться.

Он не сразу берёт кокос. Сначала убирает телефон в карман куртки – жест, говоривший о том, что разговор окончен, сигнала нет и не будет. Потом его пальцы, покрытые мелкими царапинами от веток и камней, смыкаются на гладкой скорлупе.

– Спасибо, – говорит он просто, но в этом слове было больше веса, чем во всех его приказах за сегодняшний день.

Он не стал пить сразу. Вертел половинку в руках, глядя на мутноватую жидкость, словно видел в ней не просто кокосовое молоко, а что-то большее. Вода жизни, добытая на этом проклятом острове, где каждая тень хранила угрозу.

– Ты ела? – спрашивает он вдруг, поднимая взгляд. Вопрос прозвучал не как команда, скорее как забота, и от этого неожиданно кольнуло в груди.

– Да, – киваю я, присаживаясь на соседний камень, поменьше. – Боб разделил фрукты. Всем поровну.

Дилан хмыкает, наконец поднося кокос к губам. Он пьёт медленно, сосредоточенно, словно это самый важный глоток в его жизни. Я смотрю на его профиль – резкая линия челюсти, светлая борода, отросшая за эти дни, непослушная прядь волос, упавшая на лоб.

– Ты не должна была это приносить, – бросает он, отрываясь от кокоса и вытирая губы тыльной стороной ладони. – Могла оставить себе.

– Вы капитан, – пожала я плечами, пытаясь скрыть неловкость. – Капитан должен быть в форме.

Он смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. В сумерках его глаза казались почти чёрными, но в них всё ещё тлеет тот холодный огонь, который я уже начала узнавать.

– Капитан без корабля, – усмехается он горько. – Просто мужик с навязчивой идеей и ножом в кармане.

– У вас есть команда, – возражаю я тихо, но твёрдо. – Лео, Боб, Гарри, Жан, Карлос. И я... Если можно. Капитан с командой тоже капитан.

Дилан долго молчит, глядя на меня. Волны накатывают на берег с тем же ритмичным шелестом, что и века назад, равнодушные к людским драмам. Где-то в темноте, за линией прибоя, чайки ловят свой последний на сегодня ужин, резво пикируя к полотну воды, вырывая клювом зазевавшихся рыб.

– Скажи, Вивиан, зачем ты сбежала из дома?

Вопрос капитана повисает в вечернем воздухе, смешиваясь с солёным запахом моря и тихим шипением прибоя. Я сжимаю пальцы, вцепившись в шероховатую поверхность камня, на котором сижу. Никто ещё не спрашивал меня об этом прямо. Лео, Боб, остальные – они принимают моё присутствие как данность, как ещё одну деталь кораблекрушения, вроде обломков или выброшенных на берег ящиков. Но Дилан смотрит на меня своим пронзительным взглядом, и от него, казалось, невозможно было спрятаться.

– Родители, – начинаю я медленно, подбирая слова. – Они... они не плохие люди. Просто устали. Отец потерял работу на заводе, когда его закрыли. Мать работает в прачечной, приходит домой с опухшими руками и красными глазами от пара. А по вечерам они... ну, выпивают. И тогда начинаются крики. Друг на друга. На меня.

Я подтягиваю колени к груди, обхватывая их руками. Сейчас мои слова даже звучат смешно, на фоне кораблекрушения ссоры с родителями кажутся такими хрупкими.

– У меня есть подруга. Роза. Мы дружили с детского сада. Она... она была как сестра. А потом она влюбилась в парня, которого её родители ненавидели. Сын бывшего контрабандиста, представляете? В нашем захолустье это почти смертный приговор для репутации. Они сбежали. В Таун-Рок. И я осталась совсем одна.

Дилан молчит, не перебивая. В глазах читается то самое узнавание, которое я заметила ещё в первый день, когда он нашёл меня в ящике с жемчугом. Он знал, что такое остаться одному. Знал слишком хорошо.

– Я испугалась, – признаюсь я, и голос дрогнул. – Родители Розы наверняка придут ко мне. Будут допрашивать, требовать ответов. А я не умею врать. И дома... дома стало невыносимо. Очередная пьяная ссора, и я просто... вылезла в окно. Увидела ваш корабль. Подумала, что это гражданское судно, идет в Таун-Рок. Спрячусь в ящиках, а там...

Я не договариваю. Вместо слов вырывается не то смешок, не то всхлип. Вот он, Таун-Рок. Небоскребы и огни большого города, о котором мы мечтали с Розой. Вместо этого – тропический остров, населённый призраками прошлого и чудовищами из глубин.

– Глупо, да? – спрашиваю я, поднимая глаза на капитана. – Мечтала о большом городе, а попала на неизвестный остров.

Дилан не отвечает сразу. Он допивает остатки кокосового молока и откладывает скорлупу в сторону. Потом, помедлив, лезет в карман куртки и достаёт... маленькую фотографию. Потёртую, с загнутыми уголками, защищенную от влаги тонким слоем прозрачного пластика. Он протягивает её мне.

На снимке, сделанном явно любительской камерой, на меня смотрят двое: молодая женщина с волнистыми тёмными волосами и открытой, светлой улыбкой, и мужчина в рыбацкой робе, с лицом, изрезанным морщинами, но с такими же синими глазами, как у Дилана. Они стоят на фоне маленького деревянного дома, за которым угадывается море. Женщина держит в руках театральную маску – комедии и трагедии, – а мужчина опирается на весло. И между ними, подростком с вихрастой светлой шевелюрой и уже тогда острыми чертами лица, сам Дилан. Он улыбается. По-настоящему, открыто, без той тени, что лежит на его лице сейчас.

– Мои родители, – говорит он тихо. – Мама играла в театре. Отец рыбачил. Когда я был маленький, она часто брала меня с собой на выступления. Я засыпал за кулисами под шёпот зрителей и запах пыльных кулис. А утром отец будил меня затемно, тащил в лодку, и мы выходили в море встречать рассвет. Он говорил: «Море, Дилан, оно не кормит тех, кто его не уважает». А она смеялась и говорила: «Он у тебя вырастет либо моряком, либо клоуном». – Уголок его губ дёргается в горькой усмешке. – Вырос моряком.

Он забирает фотографию, бережно, почти благоговейно, прячет обратно в карман.

– Я знаю, каково это – остаться без дома, Вивиан. Без корней. Без людей, которые делают тебя тем, кто ты есть. Твои родители... они пьют, кричат, не замечают тебя. Но они живы. Это... это то, чего у меня уже никогда не будет.

Он замолкает, глядя на море. В темноте оно казалось бескрайним, чёрным, дышащим.

– Думаю тебе уже разболтали, почему я ищу кракена? – спросил он вдруг. – Не буду повторяться. – Он касается груди, там, где сердце и поворачивается ко мне, в его глазах горел тот самый холодный огонь, от которого невозможно было отвести взгляд.

– Я искал смерти, Вивиан. Честно. Каждый раз, выходя в море, я надеялся, что он найдёт меня. Что я наконец встречусь с родителями. Но сейчас... – Он запинается, словно слова даются с трудом. – Сейчас, глядя на Лео, на Боба, на Гарри... я понимаю, что не имею права. Вы здесь из-за меня. Из-за моей одержимости. Вивиан, ты для «Конька» чужая, это не твоя головная боль. И я вытащу тебя… вас всех отсюда живыми, даже если это будет мне стоит жизни.

Это было самое длинное, что я слышу от него за всё время. И в этих словах столько боли, столько непрожитого горя, что у меня перехватывает горло. Я смотрю на него, на этого сильного, сломленного, безумного и прекрасного человека – и чувствовала, как что-то меняется внутри. Страх перед чудовищем остаётся, но к нему примешивается что-то новое. Не жалость – он бы её не принял. Восхищение? Возможно. И ещё что-то, чему я пока не могла подобрать названия.

– Вы не одиноки, капитан, – говорю я тихо, но твёрдо. – Мы все здесь. И мы не просто команда без корабля. Мы... мы семья теперь. Уродливая, собранная из обломков, но семья. И я... я не хочу, чтобы вы умирали.

Дилан смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. А потом, впервые за всё время, он дарит улыбку. Настоящая, тёплая улыбка, от которой вокруг его глаз собираются лучики морщин.

– Спасибо, Вивиан, – говорит он просто. – За кокос. И за эти слова.

Он поднимается, отряхивает песок с брюк.

– Иди спать. Завтра будет тяжелый день. А я пока подежурю. Хочу посмотреть, придёт ли он сегодня.

Я киваю, поднимаюсь с камня. Уходя в пещеру, где уже слышалось мирное посапывание Лео и негромкий храп Гарри, я позволяю себе оглянуться. Дилан стоит на берегу, высокий и прямой, лицом к морю. Луна, выглянувшая из-за туч, посеребрила его волосы и плечи, превратив в статую – памятник всем, кто ищет правду там, где остальные видят только безумие.

Возможно этот человек уже стал моей головной болью.