Глава 2.

Гул двигателей сменяется нарастающим воем ветра. «Конёк» начал раскачиваться, сперва плавно, укачивающе, но вскоре толчки становятся резкими, жестокими. Металлические переборки скрипят и стонут под натиском. Каждое новое волнение заставляет моё сердце биться чаще, а живот сжиматься от тревоги. Я прижимаюсь к холодной стене каюты, стараясь дышать ровно, как меня учила бабушка в детстве: «Вдох на качке вверх, выдох – вниз». Но страх был сильнее.

Внезапно дверь распахивается, ударяясь с глухим стуком о стену, врывается порция солёных брызг и мокрый от дождя юнга. Его лицо бледное, глаза широко раскрыты.

– Капитан велел! Наверх! Всем на палубу, держаться за леера! Здесь, в корме, может залить!

Он хватает меня за руку, не давая опомниться, и тащит за собой по шатающемуся коридору. Лестница на верхнюю палубу уже мокрая и скользкая. Наверху царит хаос, достойный картин старых марин. Небо чёрное, непроглядное, жадно прячет звёзды, лишь пульсацией молний даёт разглядеть хотя бы свои ноги. Дождь хлещет почти горизонтально, смешиваясь с солёными гребнями волн, которые перекатываются через низкие леера. Команда, одетая в прорезиненные плащи, кричит что-то, но слова терятся в рёве стихии. Я вдруг чувствую сильную руку, которая хватает меня за плечо и прижимает к массивной леерной стойке.

– Держись вот за это! И не отпускай, даже если покажется, что тонешь! – кричит мне прямо в ухо голос Дилана Майки. Его лицо изрезано дорожками дождя, борода слиплась, но глаза горят тем же холодным, сосредоточенным огнём. Он не выглядит испуганным, но что-то кажется мне в его зрачках почти безумным.

Он бросает взгляд на небо, на бушующие волны, и что-то мелькает в его взгляде – не страх перед штормом, а нечто иное. Напряжённое ожидание, будто он ищет в этой ярости конкретный силуэт, знакомые очертания среди водяных гор. Но тут «Конёк» подпрыгивает на гребне чудовищной волны и обрушивается вниз, в тёмную пропасть. Мир перевоваричается в водовороте белой пене и гуле какофонии звуков.

Я не помню, как теряю опору. Ледяная вода обрушивается на меня, затапливая рот, нос, уши, обжигающим холодом она проникается внутрь лёгких, вызывая спазмы. Я бьюсь в мутной, солёной мгле, стараясь понять, где верх, где низ. Меня швыряет, как щепку. В ушах звенит, в лёгких горит. И вдруг – мощный удар по корпусу, звук рвущегося металла, заглушивший даже рёв шторма. Гул двигателей прерывается, меняясь на жуткий скрежет и тишиной, которая была страшнее любого шума.

«Конёк» лёг на борт.

Меня выбрасывает за леера. Ледяная пучина вновь глотает влетевшее в неё «угощение», шипящей волной, как языком, облизывается. Я пытаюсь бороться, пытаюсь всплыть, но тяжелая одежда тянет ко дну. Сознание начинает уже меркнуть, окрашиваясь в тёмно-синий, почти чёрный цвет. И в этом последнем отчаянии я вновь вижу его. Спутанные светлые волосы мелькают в воде перед глазами, они кажутся галлюцинациями, но вот сильная рука обхватывает меня под грудью, резко, почти грубо, дёргая наверх.

Мы выныриваем в центре водоворота из обломков и пены. Дилан, откашлявшись водой, одной рукой держит меня, другой цепляется за огромный обломок палубы – часть надстройки. Его лицо искажено не болью, а яростной решимостью.

– Держись! –хрипит он, и я из последних сил вцепилась в скользкое дерево.

Шторм, словно насытившись разрушением, начал отступать. Дождь стих, ветер меняет ярость на унылый вой. Волны все еще были высоки, но уже не казались всесокрушающими. Мы болтаемся среди обломков «Конька» под проясняющимся, но безжалостно холодным небом. Никого больше не видно. Только мы и бескрайнее, равнодушное море.

Силы начинают покидать меня. Пальцы немеют, тело ломит от холода. Дилан молчит, его взгляд беспрестанно скользит по горизонту. И наконец, он хрипло произносит, больше для себя, чем для меня:

– Земля. Видишь? Прямо по курсу.

Я с трудом поднимаю голову. На линии, где серое небо встречается с серой водой, темнеет неровная полоса.

– Это… Таун-Рок? – шепчу я, надеясь на чудо.

Он коротко, без юмора, фыркает.

– Нет. Это не нанесено ни на одну карту, что у меня были. Неизвестный остров.

Течение и волны неумолимо несут наш импровизированный плот к берегу. Когда ноги наконец касаются твёрдого песка, мы оба падем, не в силах сделать и шага. Я лежу на мокром песке, давлюсь кашлем и чувствую, как дрожь бьет меня изнутри. Дилан поднимается первым. Он стоит, пошатываясь, и смотрит на море, на обломки его корабля, качающиеся на отмели. Его спина прямая, но в этой стойкости читается такая глубокая, костная усталость, что становится страшно. Он потерял всё.

Потом он оборачивается. Его синие глаза, выцветшие от усталости и соли, окидывают меня оценивающим взглядом – не капитана к пассажиру, а выжившего к другому выжившему.

– Можешь ходить? – спрашивает он голосом, осипшим от солёной воды.

Я киваю, с трудом поднимаюсь на дрожащие ноги.

– Тогда идём. Надо найти укрытие, развести огонь. До темноты мало. – Он делает шаг вглубь берега, к тёмной стене тропической растительности, но на секунду замирает, бросая последний взгляд на поглотившее «Конёк» море. И тихо, так, что я едва могу расслышать, добавляет: – Он был здесь. Чувствую его. Кракен. Он вызвал этот шторм. Он знал, что я иду.

Он вновь смотрит на меня, и в его глазах уже не безумие, о котором шепчутся в порту. Лишь холодная, бездонная уверенность, страшнее любого бешенства.

– Идём, Вивиан. Ты хотела уехать. Поздравляю. Ты уехала дальше всех.