роила смелые планы – как строят их в шестнадцать лет, когда жизнь так прекрасна, что возможность поражения кажется невозможной, а красивое платье в сочетании с нежным цветом лица – залогом победы над судьбой.
и пусть забирают себе все это. А мне дайте резвую лошадь, стакан хорошего вина, порядочную девушку, за которой можно приволокнуться, и не очень порядочную, с которой можно поразвлечься, и забирайте себе вашу Европу, нужна она мне очень…
что никто с таким жаром не доказывает свою правдивость, как лжец, свою храбрость – как трус, свою учтивость – как дурно воспитанный человек, свою незапятнанную честь – как подонок.
Он что-то глухо бормотал, но слов она не различала, его губы пробуждали неведомые ей раньше чувства. Она была тьмой, и он был тьмой, и всего, что было раньше, больше не существовало, все исчезло, осталась лишь тьма и его губы, прижимающиеся к ее губам. Она попыталась заговорить, но он вновь закрыл ей рот поцелуем. В ней вдруг возникло незнакомое возбуждение: радость, страх, безумие, волнение, по
вновь испустила полузадушенный крик, и он вдруг остановился на площадке, быстро повернул ее у себя на руках, наклонился и поцеловал ее так глубоко и властно, с такой свирепой яростью, что она позабыла обо всем, кроме темноты, в которую стремительно погружалась, и вкуса его губ на своих губах. Он дрожал, как от сильного ветра, его губы спускались от ее рта к нежной коже, открывшейся под распахнутым капотом.
голова оказалась прижатой к его груди, и она слышала, как громко колотится его сердце. Ей было больно, и она испустила приглушенный испуганный крик. Ретт упорно поднимался по темной лестнице все выше и выше. Скарлетт обезумела от страха. Он казался ей сумасшедшим незнакомцем, и он нес ее куда-то в непроглядной тьме, черной, как смерть. Он сам был подобен смерти и уносил ее на руках, сжав до боли. Она