Глава 3

– Эй, – донеслось от забора, – ты как?

Ве́йне встал одним плавным текучим движением, не человеческим. Даже эльфа́р редко когда так двигаются… двигались. Все равно тут темно, и никто не видит, не считая побирушки, а если и видит, мало ли что в осенних сумерках померещится может. Таких, как он, больше нет, и эльфа́р больше нет, есть эльфы, существа с примесью старшей крови светлых или сумеречных, неважно, и есть люди, кичащиеся своим происхождением. Забавно, как все обернулось.

– Откуда знаешь меня? – спросил Эйт, крадучись подбираясь к забору.

Три шага, и странные глаза рядом. Как и хотел. Серые, словно текучее серебро. Что-то знакомое…

– Не знаю.

– Ты сказала: «Эйт».

– Я сказала «эй». Так сильно землю боднул?

Бродяжка только выглядела бродяжкой и ребенком. Ей пятнадцать? Семнадцать? Еще год и можно…

Мысленно отвесил себе оплеуху и обругал страшными словами, а всё глаза странные. В вечном Ра́йвеллине, прекрасном городе с белыми башнями, воздушными мостами и изящными арками, с ручьями и водопадами, было заведено брать на ложе юных дев-тинтае́, невинных, никому до этого не принадлежавших. Брать, не спрашивая, только потому, что так делали сотни лет и перестали считать, что когда-то было иначе.

Но это делали те, что остались в легендах и сказках. Эльфам на юных красавиц теперь разве только смотреть. Или, как древние, силой брать, потому что ни один уважающий себя человек за эльфа дочку не выдаст. И неуважающий не выдаст. Неуважающий, скорее, продаст. Но вряд ли дочка будет к тому времени невинной. Даже Фре́дек, хозяин корчмы, едва ли не единственной во всем Лло́тине, куда эльфов пускают без брани что поесть, что на ночлег, будь у него дочка, тоже не отдал бы.

– Сколько тебе? – спросил Ве́йне и чуть поганый язык свой не прикусил. А все вино. Или глаза эти. Голова кругом. И душу с сердцем, которого эльфы по определению лишены, наружу выворачивает. И… просто так тоже, кажется, сейчас вывернет. Позорище…

– Сребник есть? – сказала девчонка. – Или полушка?

Так он не смеялся давно. А молодец какая! Ну, молодец же! Так ему и надо, охальнику.

За эту внезапную радость и девшуюся куда-то без следа глухую тоску не жалко было ни сребника, ни полушки. И дракон бы сейчас отдал.

Ве́йне повис грудью на редкий забор. Над штакетинами виднелись голова в глухо повязанном платке с падающей на лицо серой тенью и тонкая шея. И плечи немножко. Эйт не думал, что девчонка не поняла, о чем он спросил. Все поняла, ум, как острые уши, не спрячешь, где-нибудь да вылезет.

Едва Ве́йне оказался ближе, малявка отступила, платок поправила и руку для подачки выпростала: ладошка узкая, пальцы длинные, почти прозрачные, запястье с выступающей, синеватой от промозглой сырости косточкой. Эйту вдруг привиделся на этой руке широкий витой браслет, серебряный, с жемчугом, лунным камнем и кианитом. Наваждение…

– Не ходила бы ты здесь одна, – проговорил он, едва не силой заставляя себя отвести взгляд от запястья.

– А то что?

Улыбка на лице не детская совсем, Ве́йне бы сказал – старушечья, но… Откуда у юной девчонки такая?

– Люди-нелюди всякие бывают, – пояснил он.

– Вроде тебя?

– Вроде меня, – подтвердил Эйт. – Я плохая компания для юных дев.

– Так я не дева, – отозвалась попрошайка и требовательно тряхнула рукой.

Монета легла на подставленную ладонь, запястье спряталось в широком рукаве. Остались глаза и тощая шея.

– Брысь, – сказал Ве́йне.

В девчонке не было ничего котьего, скорее что-то птичье: нелепый, едва оперившийся птенец, такого и в руки страшно взять, одно неловкое движение и… Хлесткий удар по пальцам, веером брызнула из-под девчачьей ноги грязная вода из лужи.

Мгновения не прошло, как попрошайка оказалась на другой стороне улицы у своей раздолбанной тележки.

– Урод.

Сказала или послышалось? Даже если и сказала… Чего он, спрашивается, свои хваталки к ней потянул? А все глаза эти… Или все-таки вино?

На крыльце обернулся. Девчонка стояла и смотрела. Платок сбился на бок, открывая седые примятые пряди… Нет, не седые, тускло серебряные, почти как глаза. А свозь волосы – слишком острое для человека ухо.

. . .

Со двора Ве́йне вернулся с мокрой спиной, задом в грязи, практически трезвый и отчего-то довольный. С аппетитом слопал свою порцию, забрал кейта́ру из угла, муркнул, что спать идёт и действительно ушел спать, невнятно бряцая по грифу. Ха́фтиз проводил Эйта глазами и выдохнул. Кажется, караулить не придется. Это хорошо. Фредек по старой дружбе шепнул, что через неделю пойдет обоз до самого Ведере, а Хаф уже кому надо намекнул, что Эйт здесь. Дело за малым – явиться для сговора.

Это была еще одна причина, по которой Хаф за Ве́йне таскался. Известность. Все, кто водил обозы с севера на побережье, знали Эйта. И его дурной норов тоже. Эйт за работу брался почти так же, как девок выбирал. Не понравится ему кто – ни за какие драконы не возьмется. Врал небось, что квартерон, гонору на полукровку. А то и на целого. Только вряд ли у чистокровных эльфов бывали морщинки в уголках глаз, шрамы и седые волоски в золотистой гриве. Они, говорят, вообще никогда не старели. Так и живут, наверное, за своей стеной, и дела им до остального мира нет. И если до Сошествия хоть полукровок еще встретить можно было, то после и они почти пропали.