Глава 3

– Эй, – донеслось от забора, – ты как?

Ве́йне встал одним плавным текучим движением, не человеческим. Даже эльфа́р редко когда так двигаются… двигались. Все равно тут темно, и никто не видит, не считая побирушки, а если и видит, мало ли что в осенних сумерках померещится может. Таких, как он, больше нет, и эльфа́р больше нет, есть эльфы, существа с примесью старшей крови светлых или сумеречных, неважно, и есть люди, кичащиеся своим происхождением. Забавно, как все обернулось.

– Откуда знаешь меня? – спросил Эйт, крадучись подбираясь к забору.

Три шага, и странные глаза рядом. Как и хотел. Серые, словно текучее серебро. Что-то знакомое…

– Не знаю.

– Ты сказала: «Эйт».

– Я сказала «эй». Так сильно землю боднул?

Бродяжка только выглядела бродяжкой и ребенком. Ей пятнадцать? Семнадцать? Еще год и можно…

Мысленно отвесил себе оплеуху и обругал страшными словами, а всё глаза странные. В вечном Ра́йвеллине, прекрасном городе с белыми башнями, воздушными мостами и изящными арками, с ручьями и водопадами, было заведено брать на ложе юных дев-тинтае́, невинных, никому до этого не принадлежавших. Брать, не спрашивая, только потому, что так делали сотни лет и перестали считать, что когда-то было иначе.

Но это делали те, что остались в легендах и сказках. Эльфам на юных красавиц теперь разве только смотреть. Или, как древние, силой брать, потому что ни один уважающий себя человек за эльфа дочку не выдаст. И неуважающий не выдаст. Неуважающий, скорее, продаст. Но вряд ли дочка будет к тому времени невинной. Даже Фре́дек, хозяин корчмы, едва ли не единственной во всем Лло́тине, куда эльфов пускают без брани что поесть, что на ночлег, будь у него дочка, тоже не отдал бы.

– Сколько тебе? – спросил Ве́йне и чуть поганый язык свой не прикусил. А все вино. Или глаза эти. Голова кругом. И душу с сердцем, которого эльфы по определению лишены, наружу выворачивает. И… просто так тоже, кажется, сейчас вывернет. Позорище…

– Сребник есть? – сказала девчонка. – Или полушка?

Так он не смеялся давно. А молодец какая! Ну, молодец же! Так ему и надо, охальнику.

За эту внезапную радость и девшуюся куда-то без следа глухую тоску не жалко было ни сребника, ни полушки. И дракон бы сейчас отдал.

Ве́йне повис грудью на редкий забор. Над штакетинами виднелись голова в глухо повязанном платке с падающей на лицо серой тенью и тонкая шея. И плечи немножко. Эйт не думал, что девчонка не поняла, о чем он спросил. Все поняла, ум, как острые уши, не спрячешь, где-нибудь да вылезет.

Едва Ве́йне оказался ближе, малявка отступила, платок поправила и руку для подачки выпростала: ладошка узкая, пальцы длинные, почти прозрачные, запястье с выступающей, синеватой от промозглой сырости косточкой. Эйту вдруг привиделся на этой руке широкий витой браслет, серебряный, с жемчугом, лунным камнем и кианитом. Наваждение…

– Не ходила бы ты здесь одна, – проговорил он, едва не силой заставляя себя отвести взгляд от запястья.

– А то что?

Улыбка на лице не детская совсем, Ве́йне бы сказал – старушечья, но… Откуда у юной девчонки такая?

– Люди-нелюди всякие бывают, – пояснил он.

– Вроде тебя?

– Вроде меня, – подтвердил Эйт. – Я плохая компания для юных дев.

– Так я не дева, – отозвалась попрошайка и требовательно тряхнула рукой.

Монета легла на подставленную ладонь, запястье спряталось в широком рукаве. Остались глаза и тощая шея.

– Брысь, – сказал Ве́йне.

В девчонке не было ничего котьего, скорее что-то птичье: нелепый, едва оперившийся птенец, такого и в руки страшно взять, одно неловкое движение и… Хлесткий удар по пальцам, веером брызнула из-под девчачьей ноги грязная вода из лужи.

Мгновения не прошло, как попрошайка оказалась на другой стороне улицы у своей раздолбанной тележки.

– Урод.

Сказала или послышалось? Даже если и сказала… Чего он, спрашивается, свои хваталки к ней потянул? А все глаза эти… Или все-таки вино?

На крыльце обернулся. Девчонка стояла и смотрела. Платок сбился на бок, открывая седые примятые пряди… Нет, не седые, тускло серебряные, почти как глаза. А свозь волосы – слишком острое для человека ухо.

. . .

Со двора Ве́йне вернулся с мокрой спиной, задом в грязи, практически трезвый и отчего-то довольный. С аппетитом слопал свою порцию, забрал кейта́ру из угла, муркнул, что спать идёт и действительно ушел спать, невнятно бряцая по грифу. Ха́фтиз проводил Эйта глазами и выдохнул. Кажется, караулить не придется. Это хорошо. Фредек по старой дружбе шепнул, что через неделю пойдет обоз до самого Ведере, а Хаф уже кому надо намекнул, что Эйт здесь. Дело за малым – явиться для сговора.

Это была еще одна причина, по которой Хаф за Ве́йне таскался. Известность. Все, кто водил обозы с севера на побережье, знали Эйта. И его дурной норов тоже. Эйт за работу брался почти так же, как девок выбирал. Не понравится ему кто – ни за какие драконы не возьмется. Врал небось, что квартерон, гонору на полукровку. А то и на целого. Только вряд ли у чистокровных эльфов бывали морщинки в уголках глаз, шрамы и седые волоски в золотистой гриве. Они, говорят, вообще никогда не старели. Так и живут, наверное, за своей стеной, и дела им до остального мира нет. И если до Сошествия хоть полукровок еще встретить можно было, то после и они почти пропали.

Глава 4

«Я не дева… Урод…» – метались в голове слова побирушки.

Вовсе не урод. Не так хорош, как был, но очень даже…

Зеркало отражало унылую действительность, и никакие уговоры не помогали. Так привык притворяться, что тело, словно откликаясь желаниям, быстрее уставало, дольше заживляло раны, оставляя шрамы-следы, рисовало тени под глазами, если пару ночей не спать. А еще исчертило паутинками в уголках глаз, присыпало пеплом сияющие, как летнее солнце, волосы. Это сейчас они едва прикрывали лопатки, а некогда стекали тугой косой. На две ладони выше колена. Длиннее только у семьи Владыки.

Светоч, Сияющий-во-Мраке, Владыка земель Элефи́ Халле́, светлый Маэльхаэ́л тен’Тьерт… Я помню, что обещал.

Старшие ушли, и магия ушла вместе с ними. Остались жалкие поскребыши, клочки и паутинки. Из-за этих паутинок Эйт и торчал ранним утром на холме. Там был особенный ветер. Живой. Не отравленный тьмой Янэ, не иссушенный светом Ана. До мест, куда, разделившись в небе надвое, упал звездный скиталец, от Лло́тина было несколько недель пути. Что в один край мира, что в другой. Эйт был у обоих. И это действительно был край.

Ве́йне смотрел на себя в зеркало, упершись руками в таз для умывания. Полотенце сползло с плеча и макнулось в воду. Изловил, пока все не промокло, умылся. Вывернулся из перевязи – в пряжки и на ножны грязи налипло. Сел чистить, и мокрое полотенце пришлось кстати. Спохватился, что и сам в грязи, и полез в сумку.

Захотелось поругаться задницей. Очень. Ругательства, наверное, единственное из старого наречия, что ни капли не изменилось. «А́ста ин ха́шши3^[1]», – сказал он про себя, а потом и в голос несколько раз. В сумке из чистого было только «на выход», то что Ха́фтиз называл эльфячьими шмотками, но лучше быть чистым эльфом, чем чумазым не пойми кем.

«Я не дева», – снова крутнулось в голове, и Ве́йне замер посреди комнаты без штанов, вернее, со штанами, но штаны были в руке.

Тогда он тоже без штанов был, совсем без всего. И было это лет десять назад или даже больше в Новом Ведере, летом.

Мраморный берег, так звалось это место. Там полно было развалин, что в песке, что в воде: остатки колонн, облицованный камень, куски статуй, а если присмотреться, то можно и отмель увидеть, прежний холм, на котором в том, старом городе, еще до землетрясения университет стоял. Желающих здесь купаться не было, можно так нырнуть, что и Единый не достанет. Потому Ве́йне туда и ходил, когда бывал в городе. И именно что купаться полез. Вышел во всей первозданной красоте, волосы отжал, отпустил силу и слушал, как по мокрой коже скользит ветер и солнце, как подсыхают соленые капли. Как в последний раз. Впрочем, как раз последний и…

– Ты эльф? – сказал писклявый девчачий голос позади.

По голосу вообще-то не очень понятно было, что он девчачий, зато голая задница это поняла совершенно отчетливо. И ей, заднице, сделалось неловко. Была бы там девица постарше, можно было бы и обернуться.

Ве́йне все же повернулся, но аккуратненько, заодно и одежду глазами нашарил. Как раз там, откуда говорили, с торчащего из песка куска стены с выступом. Штаны на выступе лежали, а над ними болтались узкие босые ступни. Потом ступни пропали и свесилась тускло серая, словно седая, голова с короткой косицей и загорелая исцарапанная рука, а в него, хихикая, бросили штанами.

– Ты эльф, – уверенно заявила мелкая нахалка, когда Ве́йне уже не только в штанах был и в рубашке, но и мечи на место прицепил.

– С чего взяла?

– Красивый, – со знанием дела отозвалась девчонка, а Ве́йне озадачился, учитывая все, произошедшее ранее.

– Ты это по заднице поняла?

– Тю… Тоже мне… Задницы у всех одинаковые. А нянька Аго́та говорит, что вся жизнь одна большая задница. Просто видела, как ветер вокруг тебя плясал.

– Брысь, мелочь.

– С чего бы?

– Я не лучшая компания для юных дев.

– Так я не дева! Я отродье, – и волосы отодвинула так, чтоб был виден краешек уха, – причем мерзкое, а еще кара Единого.

Ве́йне хмыкнул и пошел прочь. Произнесенное, хоть и было произнесено как шутка, отдавало застарелой обидой. Девчонка увязалась следом.

– А нормальное имя есть? – спросил он, слушая, как она, едва успевая за его широким шагом, пыхтит позади, и остановился.

– Сте… йшшш, – выдала она, ткнувшись носом в перевязь с мечами, и от этого получившегося созвучия Ве́йне пронзило стылым холодом, белым безмолвным отчаянием, и разрозненные обломки былого Ведере показались на мгновение статуями Ма́йр’маэ́лн фиена́ль, Сада застывших слез4^[1] в Ра́йвеллине, таком же недосягаемом сейчас, как ушедший под воду город людей.

. . .

«Я не дева…» Было бы странно увидеть «отродье» здесь, в Лло́тине. Волосы были похожи, а вот глаза… Глаз Эйт припомнить не мог.

Дверь отворилась почти неслышно.

– Какая прелесть, ты меня так ждал, что решил сэкономить время, заранее сняв штаны?

– Ну… допустим, – проговорил он, оборачиваясь к вошедшей. Если в зале внизу еще удавалось делать вид, что он ее не заметил, то тут уже было не отвертеться. Да и тело явно дало знать, что радо визиту. – Кайтма́рен.

– Ве́йне, – улыбнулась она, заметив реакцию.

Дальше говорить было незачем. Примерно с пару часов они весьма активно не разговаривали и каждый получил свое.

– Я ведь даже не особенно тебе нравлюсь, – проговорил Эйт, заправляя за острое ухо гостьи когда-то черную, а теперь каштановую прядь, но все равно гладкую, как паучий шелк.

– Что с того? Я знаю, кто ты на самом деле, Ве́йне Эйт, и мне этого… Да, и поэтому тоже, – проговорила она, запнувшись всего на долю мгновения, когда острый коготь изогнутого кинжала пощекотал шею под подбородком. – Но и ты не забывай, кто я.

Другой кинжал, тонкий, как жало, кольнул бедро в интересном месте, но Ве́йне не шелохнулся. Да и кто бы дергаться стал при таком раскладе?

– Я помню кто ты, Кайтма́рен’таэ́ро’и́ри тен’Морн5^[1], Темная дева6^[2]. Но если откроешь рот, мне будет совершенно плевать на твое имя, титулы и прочие достоинства и умения. Несмотря на годы обучения у Невест Янэ, тебе со мной не тягаться.

– Зачем вообще из этого тайну делать?

– Ты же зачем-то красишь волосы и прячешь клановую печать под гримом.

– Я не самоубийца.

– Вот и я тоже, Ка́йте.

– Я просила звать меня Кай, – медленно проговорила она и провела кончиком клинка по коже.

– Я не хочу. И разве не лучше быть первой, чем осколком?7^[1]

– Все те из нас, кто вышел за Стену, сейчас такие осколки, – ответила девушка и убрала оружие.

– Зачем вышла за Стену ты? – спросил Ве́йне и тоже спрятал кинжал обратно, в висящий на изголовье кровати пояс.

– Не ты один мог получить распоряжение Владыки.

– У тебя свой Владыка, а у меня свой.

– Был.

– Почему был? Разве Маэльхаэ́л тен’Тьерт ушел?