Глава 2

День с самого утра был такой же гадкий, как гадкая погода. Так всегда случалось, как только Эйт оказывался ближе к Землям. И чем ближе, тем гаже делалось. Что за окном, что внутри. Как бы Эйт ни старался, как бы ни противился, примерно раз в два-три года его выносило сюда, в Лло́тин, и, что странно, в одно и то же время. Будто он бесконечно бежит по кругу, а неумолимая судьба тычет его носом туда, где он важное потерял. Потерял, да. В тот самый день потерял больше, чем мог вообразить. Но понимал Ве́йне о том, что именно это за день, только к его середине.

Едва приходило осознание, Эйт безостановочно брюзжал, задирался со всеми, хамил почём зря. Сегодня не исключение.

Сцепился с Ха́фтизом, едва до ножей не дошло, хотя уже давно отлично работал с ним в паре. Ха́фтиз умел договариваться о найме куда лучше, потому что уши у него были обычные, несмотря на то, что старшая кровь в роду отметилась, сумеречные. Тёмно-фиолетовые, чуть раскосые глаза выдавали. Но Ха́фтиз приноровился так их щурить, что легко сходил за южанина. Смоляные вьющиеся волосы и темноватая для центральных земель кожа тоже тому немало способствовали.

Ха́фтиз, не сдержавшись, съездил Эйту по роже и словом напутственным наградил. Эйт тоже не поскупился на слова, он же как бы бард. Ничего, к ночи Ха́фтиз отойдет. Он отходчивый. И сам Эйт тоже отойдет. Вот прямо сейчас, потому как нос потек и рубашку замарал, а ему через час на какое-то бабье сборище. Переодеться надо и личину поблагостнее нацепить, не то опять ни сребника не заработает, не говоря о драконах, а карман уже дно показывает.

Зимой в торговом деле простой, и редко когда подворачивалось что-то стоящее, вот и приходилось зарабатывать на отбивные рожей, которую ему прямо перед выходом попортили, и голосом. И кейта́рой. Знал бы То́миллен, ржал бы уже в голос. Из него, Ве́йне, певец, как из лошади канарейка. И играет он примерно, как упомянутая лошадь копытом – пальцы к мечу приучены больше, чем к струнам, и так всегда было. Но всё же лучше, чем сегодняшний бард у Фредека.

Так день и прошел. А вечером вернулся Эйт от наместника. Вернее, от наместниковой жены с подругами, устроившими чаепитие и возжелавшими эльфийских баллад в непосредственно эльфийском исполнении и непосредственно на эльфийском.

Эйт не заметил даже, когда его перестало раздражать, как коверкают речь, и сам стал говорить и петь так же. Чтобы понимали. Однажды с какой-то дури, да и пьян был в туман, наплевав на всё, пел как надо и голос вплетал, потом спать не мог – снилось и мучило. Прошлое. И долг – прежде всего. Оба долга.

Так и оказалось, что, напевшись про любовь скучающим дамам, сидя в корчме и внимая неумелым руладам наёмного музыканта, Ве́йне всё больше мрачнел.

Потом кто-то попросил, чтоб он сам сыграл, и еще кто-то. Эйт сразу отпирался, но понял, что проще уступить, тогда отстанут. Ворчал, крутил колки на раздолбанной лютне, потом плюнул, бросил инструмент на колени горе-менестрелю и ушел наверх.

Народ помолчал с минуту и вновь зашевелился, забрякал кружками, и смеяться снова стали. И даже не заметил никто, как он спустился со своей кейта́рой, сел в углу на высокий табурет у стойки, куда свет почти не падал, и выплеснул в зал скопившуюся боль.

Не то чтобы нарочно, но и в себе держать уже сил никаких не было. Довольно на сегодня лицемерия.

Из снов и забытых песен,

Рождаются крылья пепла.

И пламенем падают с неба.

Путь прожигая к сердцу,

Которого нам не вложили,

Которого мы не просим,

Которое нам не по силам.

Ведь то, что в себе мы носим —

Из камня, железа и боли,

Из снов и забытых песен.

Когда отцветает терновник

Рождаются крылья пепла.

– Ну вот что ты за тип, Ве́йне, тебя петь просили для радости, а ты мрака нагнал, – медленно проговорил вдруг взявшийся совсем рядом Ха́фтиз и кружку на стойку поставил. Полную.

– Я предупреждал, что не хочу, – сказал Эйт, хватил поднесенное залпом, послушал, как шумит в голове, оставил инструмент в углу и пошел на задний двор.

Ха́фтиз посмотрел вслед и только головой качнул. Он как раз тут с Ве́йне и познакомился, лет с десяток назад. Впечатлился, как Эйт на спор влетевшего в зал жука к бочке кинжалом пригвоздил. Бочку, правда, проткнул и за пиво платить пришлось, так они его и выпили же. А потом вместе нанялись в один обоз, так и пошло. Но это Хаф Эйту говорил, что из-за жука, а на самом деле из-за кейта́ры и за то, как Ве́йне петь мог. Не голосом, душой. Хаф небом готов был поклясться и землей живой, что точно слышал, как ветер Эйту подпевает. Хотя какой ветер в корчме. Окна открыли, проветрись от чада, вот с улицы и свистело. Вроде. А вроде и подпевало.

Эйт не боялся, что его кейта́ру кто-то возьмет. Все здесь знали, можно запросто рук лишиться или еще чего, что под меч подвернется. Эйта, что на старом наречии значило «сейчас», не зря Эйтом звали. Это слово чаще других от него и слышали. «Сейчас», – говорил он и мог валятся еще полдня перед тем, как взяться за обещанное или сделать всё сразу же к удовольствию или неудовольствию собеседника.

А еще он был Ве́йне – болтун, что для барда, в общем-то, не редкость. Вот только скор он был не только на слова и ловок не только струны перебирать. Последний, кто в корчме Фредека потянулся к его кейта́ре, даже сообразить не успел, как два кинжала пригвоздили руку к скамье, на которой лежал инструмент. Потом твердые, совсем не бардовские пальцы тычком впечатали голову в стол, а к кадыку прижалось острое, как бритва, лезвие.

Меч у Эйта тоже был не один, только второй никогда не покидал ножен. Во всяком случае, этого не видел никто из тех, кто Ве́йне хоть как-то знал. И мечи свои Эйт за собой таскал, как иное дитя игрушку-соньку. Однажды из парильни на ор во дворе в одном венике выскочил, а оружие при нем, прямо на мокрой спине.

Метательные кинжалы, изогнутые, литые, прятались у Эйта в наборном поясе, чернеными узорчатыми рукоятками наружу. Так хитро, что непонятно было, где украшение с гравировкой, а где кинжал. Пояс старый, эльфийской работы, еще тех, старших эльфов, про которых только сказки остались и немного такого, как этот пояс. Многие думали, что и меч, который Эйт ото всех прячет, такой же древний.

Ха́фтиз не раз просил Ве́йне сменить пояс и ножны, хоть тот и носил мечи рукоятями вверх, по-людски, а не вниз, как эльфы раньше носили. И одежду выбирать попроще. И смотреть иначе.

– Не выпячивай, что ты эльф, людей это бесит, и с ними становится на порядок сложнее договариваться. А ты как нарочно.

– Даже если я в смоле перемажусь по уши, всё равно, при всем желании, не смогу впятить то, что я эльф. Эти самые уши в первую очередь и выдадут.

– Но зенки наглые мог бы и не таращить.

– Не хочу. Они меня не ради моих зенок нанимают, а чтоб их собственные на месте остались.

– Ну не скажи-и-и, – протянул Ха́фтиз и похабно, со вкусом рассмеялся.

Часто случалось, что заключив заказ на сопровождение обоза от купца, Ха́фтиз чуть позже получал еще один, персональный, для Ве́йне, от купцовой жены, сестры, дочери… Ве́йне иногда снисходил. Редко, но бывало. И как он их выбирал – одному Единому известно, потому как Ха́фтиз системы не улавливал. Эйт смотрел, а потом либо кивал, либо уходил. Чаще уходил. А потом пару дней молчал или обзывал сводней и мамашей.

Сегодня приятеля прижало особенно сильно. Глаза стали холодными, стылыми, будто само это место из него душу тянуло. Ха́фтиз не понимал, почему Эйт постоянно возвращается сюда. День зверем ходит, полночи пьет, спит пару часов, а на рассвете тащится за городскую стену, лезет на торчащий прыщом холм и сидит там на холодных камнях, пока в уши ветром не надует до синевы. Ха́фтиз за ним пару раз увязывался, но прелести сидения на ветру так и не понял. Оба раза едва дождался, пока вернулись.

Как бы Ве́йне среди ночи на свой холм не отправился. Из ворот не пустят, а этот если упрется – быть беде. Проследить за ним, что ли? Значит, самому не спать. Что ж он долго-то так? Целую реку за это время напрудить можно.

– Эй, Фредек, давай уже поесть, кишки склеились, и это… Ве́йне со двора кликни или пошли кого, долго он там что-то.