Марс.

Марс, как огромный, усталый зверь, древний и молчаливый, виднелся впереди. Оптика иллюминатора автоматически приглушала солнечные блики, и потому поверхность казалась особенно четкой и резкой, как древний барельеф. Красновато-бурый шар, иссеченный трещинами, каньонами, кратерами — словно кто-то долго и упорно пытался расколоть его изнутри, но смог лишь поранить, оставив следы. Пыльная, тусклая, шершавая кора планеты, вся в слоях, перемежающихся ржавчиной и тенью, выглядела, как слепок, застывший от времени. Некогда, возможно, здесь текла вода и был воздух, но теперь — ничего. Только сухие равнины, потрескавшиеся от холода, гигантские кратеры, в которых можно было бы спрятать целые города, и следы ветров, которые уже миллионы лет гонят песок, не встречая ни преград, ни смысла.

И все это — вращалось. Медленно, уверенно. Как будто Марс никуда не спешил, потому что знал: все, что должно произойти, — произойдет.

В стороне, медленно скользя по дуге, над серым горизонтом планеты проплывал Фобос — неровная, темная глыба, брошенная с Марса и зависшая над ним. Второй, Деймос, шел дальше, почти сливаясь с фоном, похожий скорее на тень, чем на спутник. Они не кружились, они преследовали, будто боялись оторваться от своей планеты.

И в этом была какая-то безысходность.

Усман не отрывал взгляда от иллюминатора.

Он сидел, пристегнувшись к креслу, в служебном коридоре корабля вдали от основного салона. Матовый серый металл стен, приглушенные лампы под потолком, мягкая, едва заметная вибрация корпуса — все это создавало ощущение погружения не просто в космос, а внутрь себя.

Корабль гудел мягко, почти неуловимо. Будто дышал. Он стартовал с Луны и шел к Марсу.

«Брат… Где ты? Жив ли? Погиб? Попал в плен?» — вопросы всплывали в сознании Усмана один за другим. Он снова и снова прокручивал в голове услышанное в кабинете Владимира Анатольевича.

Инженер, пропавший на Марсе. Автор дневника.

Его брат.

Сначала это казалось ошибкой. Потом — насмешкой. А потом…

Потом будто сорвался замок, который годами удерживал в памяти дверь в прошлое. И Усман вспомнил… Память вернула не все, но многое. Неожиданной, мощной волной.

Он вспомнил Землю и родное село. Затем темный коридор детдома, куда он попал после катастрофы. Звон ключей на поясе у воспитателя. Запах дешевого стирального порошка на простынях. Себя — мальчишкой, одиноким, злым, загнанным. Вспомнил, как дрался с теми, кто сильнее. Как не плакал, даже когда было больно. Как однажды — в самом начале — звал: «Мама! Отец!» И как никто не пришел…

Он тогда решил, что семьи у него нет. Никогда не было. Он вырезал ее из своей памяти — намеренно, как ножом. А теперь — все вернулось. Все, что было до детдома.

«Брат…»

Всего одно слово, такое маленькое, но невыносимо тяжелое.

Детдом, драки. Из-за них — почти тюрьма. Потом армия, потом Корпорация. Усман свыкся: семья — это те, с кем ты выполняешь приказ. А теперь… Теперь там, на мертвой планете, человек, которого он любил в детстве, но не знал, что тот жив сейчас.

«Брат», — повторил он мысленно, почти шепотом, и снова посмотрел в круглое окно.

В отражении — его лицо. Суровое, молчаливое. Стальной взгляд. Но что-то в нем дрожало.

Позади все еще маячила Земля. Маленькая, хрупкая, голубая точка, затерянная среди звезд. Когда-то она казалась надежной, великой, а сейчас просто одна из многих планет. Как душа, потерянная в бескрайней пустоте.

Усман вспомнил, как читал в дневнике Рамазана, что тот тоже смотрел на Землю отсюда. Тоже сравнивал ее со звездами. Тоже думал о вечности.

«Ты остался один. И я иду один. Но найду тебя. Ты главное держись», — Усман закрыл глаза.

— Входим в атмосферу. Точка захвата — через двадцать секунд, — раздался голос навигационного центра.

По кораблю пошла легкая, глухая, как сдавленный кашель гиганта, вибрация.

Усман снова повернулся к иллюминатору — и замер.

Марс больше не был шаром, висящим в черноте. Теперь он заполнял собой все окно, весь мир за стеклом. Это был не объект — пространство. Не точка назначения — среда, в которую они погружались. Осталась лишь тонкая полоска горизонта, за которой чернотой рисовалась пустота космоса. Все остальное — Марс. Пыльный и тяжелый.

Корабль начал скользить вниз. Как подводная лодка. Плавно, но неумолимо.

На мониторах вспыхнула строка: «База «Хайтек». Координаты приняты. Идет посадка». По коридору пробежали тени. Солдаты и специалисты собирались в модуле ожидания. Усман снова остался один. Со своими мыслями. С планетой. С прошлым.

Поначалу движение в иллюминаторе было едва заметным: Марс по-прежнему казался неподвижным колоссом. Но потом иллюзия рассыпалась. Контуры поверхности начали расползаться, дробиться, приближаться — словно невидимая рука медленно, но неумолимо тянула корабль вниз.

Хребты и кратеры, которые еще минуту назад были всего лишь рельефной текстурой, теперь двигались навстречу, как будто планета выпрямлялась и шла вперед. Тени от скал становились глубже. Пыль — гуще. Плоскость — объемнее.

Иллюминатор уже не показывал пейзаж, он показывал приближающийся мир, готовый проглотить.

— Пятнадцать секунд до автоматической посадки, — произнес голос навигационного центра. Спокойный, человеческий, но механический, чужой.

Корабль слегка качнуло, почти нежно, и Усман почувствовал толчок, ощутил микродавление в ногах, напряжение в позвоночнике, стянутость мышц спины — каждая клетка тела готовилась к изменениям.

— Пять секунд. Стабилизация в норме.

Раздался едва слышный щелчок, и сразу за ним — тишина. Густая, плотная.

Космический корабль едва заметно качнулся и замер. Посадка была такой тихой, что казалась почти воображаемой. Свет в коридоре вспыхнул мягким зеленым оттенком: «Посадка завершена».

В динамиках раздался голос командира:

— Группа, готовность — одна минута.

«Готовность… — Усман ухмыльнулся. — Для одних — минута до выхода. Для других — минута до начала. Начала длительного ожидания».

Он не спешил. Его этап операции начнется позже. Взгляд Усмана был устремлен в пол.

Члены экипажа прошли мимо него. Командир остановился рядом. Массивный, грузный, с тяжелым, командным голосом.

— Ты в порядке?

Усман поднял голову. Глаза неподвижны, лицо, как камень. Он коротко кивнул, а потом тихо, но четко произнес:

— Я не для того летел столько времени, чтобы быть сейчас не в порядке.

Командир слегка улыбнулся и, кивнув в ответ, пошел дальше, а следом за ним — снова фигуры в скафандрах.

Усман повернулся к иллюминатору, и теперь увидел Марс по-настоящему.

Красный цвет планеты исчез. Перед ним простиралась земля, но не такая, как он себе представлял. Никакой романтической пустыни. Никакого золотисто-красного марсианского заката. Только пыль, камень, песок, ржаво-серые цвета, местами — темно-коричневые, кое-где — почти черные. Рельеф напоминал гигантскую выжженную равнину, изъеденную кислотой, по краям которой валялись валуны, похожие на рухнувшие башни. А сверху — мутный слой атмосферы, как запотевшее стекло, сквозь которое планета равнодушно смотрела на своих гостей.

Возможно, сейчас она выглядела именно так, но в другой час, при иной погоде поверхность могла бы выглядеть по-другому: вспыхнуть красными оттенками, оживая, как рана под солнцем. Ведь не просто же так Марс назвали планетой «красной»!

Поодаль, в стороне от скалистых образований, стояла база.

С этого расстояния она казалась силуэтом чего-то живого, чужого, настороженного. Восемь опор, толстых и изогнутых, как ноги паука, расходились в стороны, охватывая центральную зону. Над ними — массивные капсулы, словно броня или мускулы, прижатые к земле. А еще выше тянулась вверх башня, напоминающая перевернутую гильзу, с тремя трубами, щетиной антенн и тяжелым колпаком наверху.

Она не светилась. Не передавала сигналов.

Просто стояла.

Как сторож. Или как хищник.

Усман медленно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Он вспомнил запись. Ту самую, что ему показали после того, как он покинул кабинет Владимира Анатольевича и спустился ниже, на сорок второй этаж. Ее обрывки плыли у Усмана перед глазами. На экране шел допрос: одно за другим возникали лица людей, и Усман, помня дневник Рамазана, догадывался, кто есть кто.

— Когда вы впервые заметили изменения в сигналах датчика? — спрашивали у Дмитрия, начальника базы.

Он сидел с прямой спиной, но глаза бегали.

— Уже после прилета Рамазана… Когда Владимир с Валерой…

— Почему сразу не сообщили в Центр?

— Мы… Мы не знали, что это… Мы хотели перепроверить… Убедиться…

На следующем «кадре» был Макс. Он сидел спокойно, руки сцеплены.

— Вы занимались анализом вспышек?

— Да. Мы фиксировали повторяемость.

— И вы видели всплеск температуры до случившегося в буровой?

— Да… Мы… Это было после провала бура…

— Почему сразу не сообщили руководству?

— Потому что нас бы никто не слушал. Дублирующий датчик показывал правильно. Мы думали, это просто сбой. Это было-то… Всего один раз… Мы не предполагали, что это…

Гриша сидел рядом с ним — молчаливый, напряженный. Он посмотрел сначала на Макса, потом перевел взгляд в камеру и кивнул.

Таня выглядела испуганно.

— Были ли контакты с внешними группами? С китайцами, американцами?

— Нет! Никого не было! Ни разу за все время! Кроме… Кроме Чонглина. Но он уже был позднее…

Марина, врач, держалась сдержанно, но по глазам было видно, что она устала. Видимо, допросы шли не первый час.

— Вы проводили экспертизу ранений?

— Да.

— Результаты?

— Ожоги. Разрушения тканей. Радиоактивный след отсутствовал, если вы об этом.

— Что-то еще?

— Нет.

Андрей, ученый, был самым дерганным. Говорил быстро, махал руками, иногда смеялся невпопад.

— Вы занимались марсианской педогенезией1^[1], работали над почвенным тераформингом. Видели что-то аномальное?

— Нет. Все обычно… Для Марса.

— Вами фиксировались ультрафиолетовые вспышки?

— Вы думаете, я бы молчал, хахаха, если бы увидел, хахаха?!

— Так фиксировались?

— Не-е-ет!!!

— Успокойтесь. И вспомните. Были ли на ваших приборах зафиксированы резкие подъемы температур?

— Нет, — он замолчал. А потом добавил: — Они ко мне не заходили.

— Как думаете, почему?

— Откуда мне знать?! Я что, один из них?! Хахаха! Вы думаете, что я из них! Хахаха!

Глеб, повар, бывший солдат. Он отвечал не сразу, раздумывал над вопросами и просчитывал варианты ответов.

— Ваше мнение, как бывшего военного: это была атака?

— Не думаю. Больше походило на разведку боем.

— Разведку? Что же они хотели разведать, по вашему мнению?

— Базу. Группу. Проверить наше оборудование. На что мы способны. И на что способны они, — он посмотрел в камеру, как будто видел сквозь нее. — И они показали.

Аргентино нервничал, кричал.

— Почему вы хотели улететь?

— Потому что никто нас не слушал! Потому что вы там, на Луне, в офисах, в креслах! А мы? Мы в реальной… Я боялся, — он опустил голову и тихо добавил: — Все мы боялись. Кроме… Рамазана.

— По-вашему он не боялся?

— Не знаю! Я вообще его не понимал! Он как киборг! Нет, он молодец, он реально нас всех там удержал от глупостей, рисковал жизнью, чтобы выяснить, кто эти твари, пытался помочь и… Помог. Если уж быть честным до конца… Если бы не он… Не знаю, что было бы с нами сейчас…

Валера, как всегда, был спокоен.

— Вы доверяете этим людям?

Он оглянулся и, никого не увидев рядом, переспросил:

— Этим?

— Я имею ввиду вашу группу.

— Да, — твердо ответил Валера. — Всегда доверял. А после того, что мы пережили… Если бы они были предателями, мы бы не вернулись.

Последним допрашивали Ли Чонглина, китайского ученого. Он был спокоен, почти холоден, без каких-либо эмоций на лице. Ему предложили весте беседу на китайском, но он вежливо отказался, предпочтя русский.

— Значит, вы утверждаете, что единственный, кто выжил на вашей базе?

— Да. Я предоставил записи.

— Мы их изучили. И все-таки: как вам удалось так быстро сориентироваться и избежать их атак?

Чонглин посмотрел в упор:

— Вы меня подозреваете? Да, мои руки в крови. Но только потому, что я не смог спасти других. Я видел, как они умирали. Но не убивал их.

Усман открыл глаза. Внутри — та же тишина. Снаружи — чужая планета. Она уже стала почти домом для его брата, а значит станет им и для него.

Он увидел, как экипаж космического корабля вышел на поверхность планеты. Серо-красная, мелкая пыль кружила в воздухе: планета не понимала, что снова кого-то принимает.

Один за другим члены экспедиции поднимались в марсоход — тот самый, что был оставлен улетевшей на Луну группой. Огромная, серая, футуристическая махина. Не машина, а автопоезд. Десять колес — каждое выше человеческого роста. Передняя часть немного приподнята, позади — длинный кузов, герметичный, с усиленным каркасом. Среди ветра и марсианской пыли, под этим небом, он казался не транспортом, а убежищем на колесах.

Команда вошла внутрь, и автопоезд тронулся. Медленно, оставляя за собой облако пыли, проехал он мимо иллюминатора в сторону базы.

В корабле стало тихо. Но тишина была другой. Не технологичной — человечной.

Абсолютной.

Усман встал с кресла.

Не торопясь, прошел по коридору, освещенному мягким светом. Свернул направо, открыл створку — отсек со скафандрами. Белые, серые, тяжелые, легкие — разные. Они висели, как тела на крюках, ожидая тех, кто вселится в них.

Он выбрал свой. Проверил соединения. Давление. Клапаны. Кислород. Открыл дисплей на руке — стабильность, чистота, допускаемые колебания.

Все в порядке.

Капитан достал оружие. Проверил патронник. Магазин. Потом — визор. Тонкий, полупрозрачный, с интегрированным спектральным фильтром. На нем уже были метки — координаты, дистанции, отслеживание.

Усман поднес его к глазам и на секунду задержался. Посмотрел на скафандры. Переключил фильтр. Перевел взгляд на двери, на потолок, пол. Все работало.

Тогда он медленно вышел из отсека и подошел к иллюминатору, через который мог видеть базу. Надел визор и стал наблюдать.

Время еще не пришло, но уже скоро. Усман это чувствовал. Как охотник опасную добычу. Как волк момент для прыжка.

— Ну давайте… — проговорил Усман, понимая, что они вот-вот появятся. И был прав.