VI

Семеро ребят полны воодушевления.

Унтер-офицер Шлопке оказался именно таким, каким нужно. Уж с ним-то они сумеют отстоять мост. Но что значит «с ним»? Они удержат мост при любых обстоятельствах! Это сказал сам генерал. Он сказал: «Желаю удачи, молодцы!»

Им оказано такое доверие! Такое доверие! «Патриотическая» речь Шлопке достигла цели.

Семеро с восторгом ловили каждое его слово и чувствовали себя мужчинами, когда Шлопке приправлял очередную прописную истину какой-нибудь сальностью.

– Один пулемет мы поставим слева у въезда на мост, там, где кончается выступ парапета.

– Но там негде!

– Ну что ж. Поищем справа! К чему мягко стлать, если не с кем спать?

– Там подходяще!

Они установили пулемет с восточной стороны за выступом парапета, который как бы замыкал мост.

– Шикарная позиция, – сказал унтер Шлопке, и семеро поверили ему. Только Шольтен позволил себе усомниться:

– Да разве это позиция!

Но Шлопке в два счета утер ему нос:

– Ну-ка, расскажи бывалому солдату, что такое настоящая позиция, сопляк! – и добавил. – Только смотри в штаны не напусти, дитятко!

Когда Хорбер снова принялся за свою банку с колбасой, унтера Шлопке вдруг осенило:

– Ребята! Я отлучусь ненадолго, организую мешки с песком!

И был таков. Неторопливо спустился с моста, пересек въезд – и юркнул в проулок, ведущий к верхней части города. Ни слова о том, когда он вернется и что им пока делать, ни словечка.

– Мешки с песком – это здорово, – заметил Хорбер, снова ковыряя штыком банку. – Ну и покажем мы американцам!

Но слова эти были встречены прохладно.

– Пари держу, что он не вернется, – сказал Шольтен.

– Вернется, как пить дать! – Хорбер был возмущен, он уже справился с банкой, но прежде всего следовало дать отпор этому противному Шольтену.

– Не сойти мне с этого места, если Шлопке не вернется!

– Смотри, врастешь в землю, болван! – заметил Шольтен.

Унтер-офицер Шлопке и жандармы

Шлопке пробирался по улице, как индеец. «Не дремлите, орлиные очи», – подбадривал он себя, оглядываясь на каждом шагу и быстро оценивая обстановку. Но ворот он не заметил.

Вернее, он подошел к ним слишком рано. Всего на какие-нибудь пять минут раньше, чем надо. В воротах два жандарма укладывали на мотоциклы пожитки. Один из них остановил Шлопке:

– Ваши документы, господин унтер-офицер!

Но Шлопке, у которого за все пять лет войны не было ни единой осечки, не желал сесть в лужу за четверть часа до финала.

– Ни секунды времени! Особое поручение генерала! – протрещал он. – Из штаба корпуса, понятно? Уж как-нибудь в другой раз, а сейчас не могу. По секрету скажу – задание связано с мостом.

Доверие ценится всегда. Его ценили подростки там, на мосту, его оценили и жандармы. Прежде всего потому, что очень торопились. Тот, кто хотел задержать унтера Шлопке, отступил назад и сказал:

– Порядок, господин унтер-офицер!

Шлопке совершенно хладнокровно продолжил свой путь, ни слишком медленно, ни слишком быстро. Внешне невозмутимый, в душе он умирал от страха.

Он чувствовал, как пот выступает изо всех пор, и пытался подбодрить себя.

«Спокойно, Шлопке, спокойно, не падай духом. Видишь угол там, впереди? Доберешься до него, и тогда порядок. Еще сорок метров, еще тридцать пять! А вдруг они бросятся за мной вдогонку?»

Тридцать метров, двадцать пять – и тут началось. Шлопке услышал оглушительный треск мотоцикла за спиной. Первой его мыслью было бежать, исчезнуть, испариться. Но он продолжал идти.

Мотоцикл приближался; еще секунда, и они схватят его, и тогда – военно-полевой суд… Машина приближается, вот она поравнялась с ним, но Шлопке не оглянулся. Потом мотоцикл проехал вперед, и жандарм, сидевший в коляске, кивнул Шлопке, а тот, кто сидел впереди за рулем, даже головы не повернул. За ближайшим поворотом мотоцикл исчез.

У Шлопке подломились ноги. Его вырвало. «От слишком быстрого бега, должно быть», – утешал он себя. И только потом до него дошло, что он вовсе не бежал.

VII

Карл Хорбер одолел уже полбанки колбасы, когда начался такой грохот, что мост задрожал.

Зиги Бернгард поднял голову:

– Я тоже думаю, что Шлопке не вернется!

Голос самого младшего из семерых звучал жалобно. Шольтен разозлился.

– Придет, придет. Только не напусти в штаны! До нас не меньше пяти километров. Да к тому же там наши части, иначе американцы не стреляли бы!

Бернгард всхлипнул:

– Хорошо, хорошо, Эрнст! – и начал плакать – горько, уныло.

Должно быть, его здорово разобрало. Форст, Мутц, Борхарт, Хорбер и Хагер смущенно стояли вокруг. Но Шольтен рассвирепел:

– Сейчас же прекрати хныкать, или так двину – мокрое место останется!

Но Зиги плакал, а Шольтен не тронул его. Он передернул плечами, ушел на противоположный край моста и сел за пулемет. Он тренировался. Вставлял ленту, вращал ствол, вытаскивал ленту и смотрел поверх прицела. Потом вернулся за автоматом и прислонил его к парапету.

– Эй, вы, убирайтесь отсюда, – сказал он, – уносите ноги, сопляки! Я и без вас управлюсь!

– Но не без меня! – буркнул Хорбер и встал рядом с Шольтеном. Плечом к плечу.

Один за другим поднимались остальные и становились рядом, пока Зиги Бернгард не остался один. Он сидел на корточках на восточной стороне моста, хлюпал носом и ждал.

Дождь усилился. С неба лило и лило без конца. Плащ-палатки и маскировочные куртки уже давно набухли. Теперь материя всасывала воду, и все семеро до костей промокли. С касок вода стекала на плечи и впитывалась в ткань.

Шольтен стянул плащ, дал Хорберу в руки один конец, а другой стал выкручивать. Целые потоки мутной желто-зеленой воды потекли на мостовую.

– Ну что за свинство, черт подери!

Но вот, наконец, что-то нарушило это нудное, изнурительное ожидание. Какой-то штатский с восточной стороны поднялся на мост и подошел к ним.

– Что вы тут делаете? – он как-то странно пришепетывал. – Расходитесь по домам, не заваривайте здесь кашу. Война все равно проиграна.

Шольтен сообразил, почему этот штатский шепелявит. У него нет зубов. Наверно, потерял вставную челюсть или оставил ее дома, чтобы не посеять под конец войны. Новую челюсть достать не так-то просто.

Шольтен и Хорбер спокойно дали этому типу выговориться. На какой-то миг черноволосый Шольтен даже посочувствовал ему: «До чего же он ничтожен по сравнению со мной, до чего же ничтожен!» И вдруг ни с того ни с сего в нем вспыхнула ярость.

– Мост будем оборонять, приказ генерала!

Хорбер с удивлением взглянул на товарища – тот говорил как взрослый, хладнокровно и резко. И тут до него дошло. Шольтен говорил в точности как генерал. Он подражал ему, но от этого становилось как-то не по себе. Шольтен закричал. Юношеский высокий голос, который казался всегда таким ровным и бесстрастным, сорвался.

– Что вам здесь нужно? Прячьтесь скорее в свое убежище! Живо!

Штатский смотрел на них, не понимая. В глазах его был ужас. Потом он зашагал, прошел пять, десять метров и вдруг помчался, словно его травили собаками, и исчез.

Семеро подавленно молчали.

И тут Хорбер рассмеялся, он прямо давился со смеху, хватался за живот.

– Видели? – заливался он. – Ускакал, как кенгуру!

Но смех был какой-то ненастоящий. Все почувствовали это, а Шольтен сказал:

– Не подавись!

Бернгард уже не плакал. Первым заметил это Хагер, он сказал Борхарту, тот – Форсту, и, наконец, новость дошла до Шольтена.

Тот не спеша направился к маленькому Зиги, похлопал его по плечу:

– Успокоился, малыш? Все не так уж страшно.

Тут кому-то понадобилось узнать, который час.

Только у Хорбера и Мутца были часы, но они стояли, ведь часы надо заводить, если хочешь, чтобы они шли. Об этом оба как-то забыли. Часы на ближайшей церкви показывали десять. Десять часов утра, в том, конечно, случае, если часы идут.

– Завтрак, – объявил Хорбер и снова принялся за колбасу.

Дождь был уже не такой сильный, на западе стало проясняться. Все вдруг почувствовали голод и вспомнили о неприкосновенном запасе. Но только они вошли во вкус, как послышался гул самолетов. Любому бывалому солдату такого предупреждения было бы достаточно, но семеро продолжали ковыряться в своих банках.

И вдруг над головой разверзлось небо.

Мутц первым увидел самолеты.

Он сидел на своей каске, выковыривал пальцем мясо из банки и упорно грыз сухарь. Сухарь не поддавался, он был как каменный.

Но тут Мутц увидел самолеты. Два двухфюзеляжных самолета. Должно быть, «лайтнинги». Они прошли высоко над мостом.

Мутц проводил их взглядом и продолжал есть. Через минуту шум моторов превратился в оглушающий адский рев.

Как молния, пронеслись самолеты над мостом, в воздухе раздался короткий свист, затем страшный вой, рев, и с неба что-то упало, какие-то штуковины, похожие на продолговатые коробки.

Падали они наклонно прямо на мост, одна, вторая, третья, а четвертая ушла за парапет.

Коробки подпрыгнули на метр или полтора в воздух, затем раздался треск – и тишина. Шум моторов заглох, исчез. Глухие раскаты замирали вдали.

Шольтен лежал ничком на каменных плитах.

Он с ходу бросился плашмя так, что расшиб колени. Вспомнился Шаубек («Лечь, вста-ать, бегом! Лечь, вста-ать, бегом! Лечь, вста-а-ать, бегом!»).

Постепенно все поднялись. Ужас охватил их. И когда, сбившись в кучу, бледные как полотно, они взглянули друг на друга, одна и та же мысль пронзила всех – нет Зиги Бернгарда.

Зиги Бернгард и его книги

– Просто не знаю, что еще предпринять, господин учитель, у мальчика только книги в голове!

Маленькая изможденная женщина потеряла терпение. Она уже не в силах молчать, должна же она хоть раз излить душу. С парнем надо что-то делать. Так продолжаться не может. Он послушен, воспитан, не делает глупостей, но это какой-то странный ребенок. А маленькой женщине с усталыми натруженными руками хотелось, чтобы сын у нее был, как у людей. Ей хотелось, чтобы он стал дельным человеком. Для этого она отказывала себе во всем, всю жизнь тянула лямку, все эти годы. В конце концов она, получив табель, где рядом с тройками по немецкому, истории и английскому стояли сплошные двойки, решилась пойти к учителю Штерну. По поведению у Зиги было «отлично», а по прилежанию – «неудовлетворительно».

«Этот ученик, будь он немного прилежнее, мог бы при своих способностях учиться гораздо лучше. Во время занятий он часто бывает рассеян и невнимателен». Подпись: «Штерн, классный наставник».

Это тоже стояло в табеле.

– Скажите, фрау Бернгард, что читает Зиги?

– Да, можно сказать, читает все подряд, господин учитель, – и она была права.