Часть 5. Территория

В пятницу Маша осталась после уроков — Ирина Павловна попросила помочь с оформлением классного уголка. Точнее, не попросила. Сказала: «Соколова, ты у нас теперь ответственная за стенгазету, заодно займись уголком». Маша согласилась. Не потому, что хотела. Потому что понимала: если она откажется, это заметят. А если согласится — запишут в «активисты», и это будет ещё одна роль, которую придётся играть.

Кабинет был пустой. Маша сидела на подоконнике, вырезала буквы из цветной бумаги. За окном сентябрь наконец вспомнил, что он осень, — лужи блестели, как разлитая ртуть, листья на берёзе у крыльца пожелтели за три дня. Пахло из открытой форточки мокрой корой и мокрым асфальтом.

Дверь скрипнула. Маша подняла голову.

Лера.

Она вошла без рюкзака, в одной кофте — тонкой, облегающей, с высоким воротом. Волосы были распущены, и это было странно: Маша привыкла видеть её с хвостом, как будто Лера всегда была в форме. Сейчас она выглядела почти… обычной. Почти.

— Ты одна? — спросила Лера.

— Как видишь.

Лера прошла между партами. Не села. Встала у стола, напротив, сложив руки на груди.

— Я хотела поговорить.

— О чём?

— О Диме.

Маша отложила ножницы. Не спешила. Внутри что-то дёрнулось — но не страх. Скорее любопытство. Как будто она ждала этого разговора с первого дня и теперь наконец получила.

— Слушаю.

— Вы работаете вместе. Это нормально. Проект, всё такое. — Лера говорила ровно, как будто читала по бумажке. — Но я вижу, как он на тебя смотрит.

— Как?

— Ты знаешь как.

Маша помолчала. Потом сказала:

— Нет. Не знаю. Объясни.

Лера сузила глаза. На секунду её лицо стало некрасивым — злым, но по-настоящему, без маски.

— Не притворяйся дурой. Это не идёт тебе.

— Я не притворяюсь. — Маша спрыгнула с подоконника. — Я новенькая. Я не знаю ваших правил. Ты сказала «он смотрит» — я спрашиваю, как именно. Если ты хочешь, чтобы я что-то сделала, скажи прямо. Если нет — не надо загадок.

Лера смотрела на неё. Долго. Потом вдруг улыбнулась — и это была не та вежливая улыбка. Другая. Усталая.

— Ты правда не понимаешь, — сказала она.

— Чего?

— Что происходит. — Лера отвернулась, подошла к окну. — В этом классе всё устроено просто. Есть Влад. Есть я. Есть Дима. Мы трое — верх. Не потому, что мы лучше. Потому что так сложилось. Влад — деньги. Я — связи. Дима — мозги. Мы держим равновесие.

— И я его нарушаю.

— Ты его нарушаешь, — согласилась Лера. — Потому что Дима никогда ни с кем не работал. Он всегда делал проекты один. Всегда. А теперь он работает с тобой. И это значит, что либо он что-то задумал, либо… — Она замолчала.

— Либо что?

— Либо ты ему нравишься.

Маша ничего не сказала.

— Я не влюблена в него, — продолжила Лера. — Это не то, что ты думаешь. Мы не вместе. Мы никогда не были вместе по-настоящему. Но у нас есть… договорённость. Мы держим друг друга. Потому что если один из нас упадёт, второй тоже упадёт. Это не романтика. Это политика.

— И ты боишься, что он упадёт.

— Я боюсь, что он упадёт из-за тебя. — Лера повернулась. — Ты не из нашего класса. Ты не понимаешь, как тут всё устроено. Ты можешь случайно сломать что-то, что мы строили два года.

Маша подошла ближе.

— Лера.

— Что?

— Ты сказала, что вы не вместе. Но ты только что описала брак.

Лера моргнула. Первый раз за весь разговор — растерялась.

— Это не…

— Это именно то. — Маша не отводила глаз. — Ты не боишься, что я сломаю ваш класс. Ты боишься, что он выберет не тебя. Не как девушку. Как союзника. Потому что если он выберет меня, ты останешься с Владом. А с Владом ты — просто красивая девочка с хвостом.

Тишина. За окном проехала машина — шины шуршали по мокрому асфальту. Лера стояла, не двигаясь. Потом медленно выдохнула.

— Ты жёсткая, — сказала она.

— Я честная.

— Это одно и то же.

Лера отошла от окна. Взяла со стола чей-то забытый пенал, покрутила в руках, положила обратно.

— Ладно, — сказала она. — Я поняла.

— Что ты поняла?

— Что ты не отступишь. — Лера направилась к двери. У порога обернулась. — Только запомни: я тебя предупредила. Не про Диму. Про класс. Тут есть люди, которые не будут с тобой разговаривать, как я. Они просто сделают так, что тебя не будет.

Она вышла. Дверь закрылась мягко — Лера умела закрывать двери так, чтобы это выглядело спокойно.

Маша постояла секунду. Потом вернулась к подоконнику. Села. Взяла ножницы.

Руки дрожали. Немного. Совсем чуть-чуть.

Она отрезала первую букву. Потом вторую.

В понедельник Костя объявил, что в субботу у него день рождения.

— Мне восемнадцать, — сказал он на перемене, стоя на стуле. — Это значит, что я взрослый. Это значит, что я могу голосовать. Это значит, что я могу купить алкоголь. Это значит, что я приглашаю вас всех к себе.

— Куда? — спросил кто-то.

— На дачу. У нас дача в Подмосковье, там есть баня и мангал. Родители уедут в пятницу, так что дом свободен.

Класс зашумел. Кто-то сказал «о, круто», кто-то — «а точно можно?», кто-то — «а мы не спалим дом?».

Маша сидела за партой. Слушала.

— Соколова, ты тоже приходи, — сказал вдруг Костя, повернувшись к ней.

Она подняла голову.

— Я?

— Ты. Ты теперь часть класса. — Он ухмыльнулся. — Ну, почти.

Маша посмотрела на Аню. Аня пожала плечами: мол, решай сама.

— Ладно, — сказала Маша. — Приду.

— Отлично. — Костя спрыгнул со стула. — В субботу, в шесть. Адрес скину в чат.

Он пошёл дальше. Маша смотрела ему в спину. Потом достала телефон, записала в блокнот: «Суббота. Дача. День рождения Кости. Быть осторожной».

В субботу Маша приехала на дачу к Косте к шести.

Дом был большой — два этажа, с террасой, увитой диким виноградом. Во дворе уже стояли машины: две или три, не считая отцовской «Шкоды», на которой Костя приехал сам. У калитки Маша остановилась. Поправила куртку. Вдохнула.

Она не любила вечеринки. Не потому, что не умела общаться. Потому что на вечеринках люди становились другими — громче, смелее, глупее. И ей всегда казалось, что она единственная, кто это замечает.

Она толкнула калитку.

В доме было шумно. Музыка играла из колонки на террасе — что-то из русского рэпа, что-то, что Маша не слушала. Народ распределился: кто-то на кухне, кто-то в гостиной, кто-то на улице у мангала. Пахло дымом и маринованным мясом.

Костя встретил её у входа. В фартуке — чёрном, с надписью «ШЕФ» — и с лопаткой в руке.

— О, Соколова! — Он был уже немного навеселе, но держался ровно. — Ты пришла. Молодец.

— С днём рождения.

— Спасибо. — Он вручил ей стакан с чем-то. — Пей.

— Что это?

— Не знаю. Что-то из бара. Вроде ром с колой.

Маша понюхала. Пахло ромом. Она сделала глоток — сладко, противно.

— Нормально?

— Ужасно.

— Значит, зайдёт. — Костя хлопнул её по плечу. — Иди в дом. Там все.

Она вошла.

В гостиной было человек десять. Софья сидела на диване, поджав ноги, и что-то рассказывала — про какую-то поездку, про какого-то парня. Рядом с ней сидел Артём, смотрел в телефон, но слушал. У окна стояли Влад и ещё двое парней — о чём-то спорили. Лера сидела в кресле, с бокалом в руке, и смотрела в телефон с таким видом, будто её здесь нет.

Дима был у стены. Один. Смотрел на всех — так, как она сама смотрела обычно. Со стороны.

Маша подошла к нему.

— Ты чего тут стоишь?

— Наблюдаю.

— За кем?

— За всеми. — Он улыбнулся. — Привычка.

— Плохая?

— Не знаю. Пока не решил.

Они стояли рядом. Молчали. Маша отпила из стакана — ром с колой был отвратительным, но тёплым, и от него по телу расходилось приятное расслабление.

— Ты знаешь, что Лера со мной разговаривала? — сказала она вдруг.

Дима повернулся.

— Когда?

— В пятницу. После уроков. Она сказала, чтобы я была осторожна.

— С кем?

— С классом. — Маша посмотрела на него. — И с тобой.

Дима помолчал. Потом сказал:

— Она тебя предупреждала.

— Она меня предупреждала.

— И что ты ответила?

— Что я не отступлю.

Дима смотрел на неё. Долго.

— Ты ненормальная, — сказал он наконец.

— Знаю.

— Нет, ты правда ненормальная. — Он улыбнулся — и это была не та улыбка, которую он показывал в классе. Другая. Настоящая. — Тебе сказали «осторожно», а ты сказала «не отступлю». Это же… — Он покачал головой. — Это как в кино.

— В кино так не говорят.

— Говорят. В хорошем.

Маша почувствовала, что краснеет. Отвернулась. Сделала ещё глоток.

— Пойдём на улицу, — сказал Дима. — Тут душно.

Они вышли на террасу. Там было прохладно, пахло дымом и осенью. У мангала стоял Костя, что-то переворачивал. Кто-то из парней сидел на перилах и курил.

Дима сел на ступеньку. Маша села рядом.

— Слушай, — сказал он. — Я хотел тебе сказать. Про отца.

— Ты уже сказал.

— Не всё. — Он помолчал. — Он звонил вчера. Из Питера. Сказал, что устроился, что всё нормально, что приедет на Новый год.

— А ты?

— А я сказал: «Хорошо, пап». Как будто мне всё равно. — Дима усмехнулся. — А потом положил трубку и сидел двадцать минут, смотрел в стену.

Маша ничего не сказала. Просто сидела рядом.

— Ты знаешь, что самое паршивое? — сказал он. — Я не хочу, чтобы он возвращался. Вот честно. Я хочу, чтобы он остался там. Потому что когда он здесь, он всё время чем-то недоволен. Мной. Матерью. Собой. А когда его нет — тихо. Но я не могу этого сказать вслух. Потому что это как… — Он поискал слово. — Как предательство.

— Это не предательство.

— Знаю. Но всё равно так чувствуется.

Маша отставила стакан. Посмотрела на него.

— Дима.

— Что?

— Ты не обязан быть идеальным.

Он посмотрел на неё. В глазах было что-то — не слёзы, нет. Что-то другое. Как будто внутри него что-то открылось и он не знал, что с этим делать.

— Ты странная, — сказал он.

— Ты повторяешься.

— Нет. — Он покачал головой. — Я имею в виду… Я не знаю, как это объяснить. Ты не пытаешься меня спасти. Не пытаешься сделать так, чтобы мне стало легче. Ты просто… говоришь правду.

— Правда не всегда делает легче.

— Знаю. Но она честная.

Они сидели на ступеньке. Плечом к плечу. Маша чувствовала тепло его руки — он не касался, но был рядом. Совсем близко.

— Слушай, — сказал Дима. — Я хотел спросить. Ты в лагере… — Он замолчал. — Неважно.

— Спрашивай.

— Ты подралась с парнем. Из-за чего?

Маша помолчала. Вспомнила. Лагерь, волейбольная площадка, парень из «В» — Игорь. Он приставал к Наташе — той самой девочке, с которой она дружила. Сначала словами. Потом схватил за руку. Маша сказала ему отойти. Он сказал: «А ты что, её парень?» Она сказала: «Нет. Но если ты ещё раз её тронешь, я тебе руку сломаю». Он засмеялся. И тогда она ударила.

— Он приставал к моей подруге, — сказала Маша. — Я сказала, чтобы он перестал. Он не перестал. Я ударила.

— И что было?

— Отчислить хотели. Вожатая заступилась. Сказала, что он первый начал. — Маша пожала плечами. — Через неделю лагерь закончился. Я больше никогда её не видела.

— Подругу?

— Наташу. Она переехала. В другой город.

Дима помолчал.

— Ты жалеешь?

— О чём? О том, что ударила? — Маша покачала головой. — Нет. Я жалею только о том, что мы не обменялись телефонами. Наташа и я. Мы могли бы общаться. Но я не спросила. Постеснялась.

— Постеснялась?

— Ага. — Маша усмехнулась. — Я тогда была другой. Более… закрытой.

— А сейчас?

— Сейчас тоже. Просто теперь я хотя бы знаю, что это плохо.

Дима посмотрел на неё. Потом вдруг сказал:

— Можно я тебя обниму?

Маша замерла.

— Зачем?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Просто хочу.

Она не ответила. Просто не отодвинулась.

Дима обнял её — осторожно, как будто она могла сломаться. Одной рукой. Коротко. Маша почувствовала, как его подбородок коснулся её макушки, как тепло от его тела прошло через куртку.

Это длилось секунды три. Может, четыре.

Потом он отстранился.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём обратно. А то Костя подумает, что мы тут целуемся.

— Пусть думает.

Дима засмеялся. И это был первый раз, когда Маша услышала, как он смеётся по-настоящему — не коротко, не вежливо, а свободно.

Они вернулись в дом.

Лера видела всё. Маша поняла это сразу — по тому, как она стояла у окна, как держала бокал, как смотрела.

Она не сказала ничего. Просто улыбнулась — вежливо, как всегда.

Но Маша знала: этот вечер что-то изменил. И не только для неё и Димы.

Что-то сдвинулось. И это «что-то» уже нельзя было поставить обратно.

Дальше: Маша и Дима возвращаются в школу в понедельник и обнаруживают, что их разговор на террасе видел не только Лера. В классе начинается война, в которой Маша оказывается главной мишенью.