Часть 1. Первый звонок

Где мы: 1 сентября, первый день учебного года. Маша Соколова приходит в новую школу — 11 «В», социально-экономический класс.

Маша пришла за сорок минут до звонка — специально.

Двор был почти пустой. Пара пацанов сидела на лавочке у забора, один листал телефон, второй грыз семечки и сплёвывал шелуху в одну и ту же точку на асфальте — получалось у него точно, как у стендового стрелка. Тётка с шлангом размывала крыльцо, и вода стекала по ступеням вниз, к решётке ливнёвки, забитой окурками и прошлогодними листьями. Пахло мокрой пылью — тем особым сентябрьским запахом, который обещает новую жизнь и тут же напоминает, что обещания никто не подписывал.

Маша встала у ограды. Поставила рюкзак между ног — не на землю, там было мокро, а на носок ботинка, придерживая коленом. Принялась считать окна. Третий этаж, второе слева — кабинет социально-экономического профиля. Она нашла его на сайте школы, в разделе «Образовательные программы», где была выложена фотография кабинета: интерактивная доска, парты в два ряда, на подоконнике — фикус в керамическом горшке с трещиной. Фикус на фотографии был живой. Сейчас, если верить расписанию, кабинет должен был быть тем же самым.

Заодно она изучила список класса. Двадцать три человека. Восемь мальчиков, пятнадцать девочек. Три отличника — по данным прошлого года. Двенадцать хорошистов. Восемь троечников. И один человек, чью фамилию она видела в списке на первом месте: Орлов Дмитрий. В скобках — «староста». В группе школы во «ВКонтакте» он тоже был на первом плане — на фотографии с прошлогоднего выпускного, где стоял в центре, в белой рубашке, с галстуком, завязанным небрежно, но идеально.

Телефон показывал 8:21. До звонка — тридцать девять минут.

— Ты новенькая?

Она подняла глаза.

Парень. Высокий — сантиметров на пятнадцать выше неё, тёмные волосы, подстриженные так, что с левой стороны чёлка падала на лоб, а с правой была убрана. Пиджак расстёгнут поверх белой рубашки — рубашка была выглажена кем-то, кто точно умел гладить, и на воротнике не было ни единой складки. Лицо из тех, которые знают, что они красивые, и уже перестали об этом переживать — или делают вид, что перестали.

— Нет, — сказала Маша. — Я тут каждый день с метлой стою. Жду, когда школу откроют.

Парень моргнул. Потом засмеялся — коротко, удивлённо, будто не ожидал от себя такого звука.

— Димка, — представился он и протянул руку. — Орлов.

Она посмотрела на руку. Потом на лицо.

— Маша, — сказала она и руки не пожала.

Он не обиделся. Опустил руку, сунул в карман пиджака — движение было отработанным, как у человека, которому часто отказывают и который научился делать вид, что ему всё равно.

— Из какой школы перевелась?

— Из сто пятьдесят четвёртой.

— Не слышал такую.

— Она в другом округе.

— А сюда зачем?

Маша поправила лямку рюкзака. На плече осталась красная полоса от ремня, и она знала, что если не переложить рюкзак, к обеду будет болеть. Переложила.

— Ближе к дому, — сказала она.

Это было не правдой. Точнее, правдой наполовину. Школа 154 находилась в десяти минутах пешком от их съёмной однушки на Профсоюзной, а эта — в сорока. Но об этом он не спрашивал. А она не собиралась объяснять, что в старой школе ей предложили «перевод в интересах всех сторон» после того, как она влепила двойку по поведению в четверти и высказала всё, что думала, на родительском собрании. Мать тогда проплакала весь вечер и сказала: «Маша, ну хоть раз в жизни промолчи». Маша промолчать не смогла. Она редко могла.

Димка открыл было рот, чтобы сказать что-то ещё, но тут от крыльца донёсся голос:

— Орлов! Ты чё, уже с новенькой познакомился?

По асфальту шёл парень в спортивных штанах и футболке, накинув пиджак на одно плечо, как в кино про американскую школу. Рядом с ним — девушка: высокий хвост, юбка чуть выше колена, губы блестят так, будто она только что их облизнула перед камерой. Она шла ровно, будто по разметке, и смотрела прямо перед собой, но Маша знала этот взгляд: боковым зрением она уже просканировала её с ног до головы и обратно.

— Костя, — сказал Димка, кивнув на парня. — А это Лера.

Лера оглядела Машу — быстро, цепко, как сканер в магазине. Задержалась на рюкзаке, на застёгнутой на все пуговицы рубашке, на ботинках — простых, без бренда, но чистых.

— Ты в наш класс? — спросила она.

— В 11 «В».

— Угу. — Лера улыбнулась уголком губ. — Ну, удачи.

Улыбка была вежливой и ничего не значила. Маша видела такие раньше. Они означают: я уже знаю, кто ты, и ты мне не интересна. А ещё — я уже знаю, как ты впишешься, и это будет смешно.

— Спасибо, — сказала Маша.

Димка что-то сказал Косте вполголоса. Костя хохотнул, глянул на Машу ещё раз — с любопытством, не с пренебрежением, — и они пошли к крыльцу. Лера шла чуть впереди, и её каблуки стучали по асфальту с ритмом метронома.

Маша осталась у забора. Посчитала окна ещё раз. Тридцать восемь минут.

В кабинет она вошла последней.

Учительница — Ирина Павловна, судя по табличке на двери, — стояла у стола и что-то писала в журнале, наклонив голову так низко, что казалось, будто она его нюхает. За партами сидело человек двадцать. Почти все уже нашли себе места: кто-то придвинул стулья, кто-то переговаривался через проход, кто-то сидел в наушниках и делал вид, что его здесь нет. Окна были открыты, и с улицы тянуло тем же запахом мокрой пыли, только теперь с примесью кофе из учительской.

Маша остановилась в дверях. Класс посмотрел на неё.

Она знала этот взгляд. Разной степени доброжелательности, но всегда одинаковый по сути: оценивают. За три школы за два года она выучила это выражение лица — у людей, которые смотрят и решают, сколько ты стоишь. В первой школе она была «девочкой из неполной семьи». Во второй — «той, которая странно одевается». В третьей — «новенькой, которая опять не вписалась». Каждый раз это длилось примерно неделю, потом все привыкали и переставали смотреть. Она надеялась, что здесь будет так же.

Ирина Павловна подняла голову.

— Соколова? — спросила она, сверившись с журналом. — Мария?

— Маша, — сказала она.

— Маша, — повторила учительница. — Садись на свободное место. Вон, у окна, рядом с Аней.

Она указала ручкой на последнюю парту у окна. За ней сидела девочка с короткой стрижкой и в очках, которые она то и дело поправляла средним пальцем — машинально, как привычку. На вид — тихая. Маша знала, что такие либо тихие, либо самые опасные. Середины не бывает.

Маша прошла через класс. Кто-то проводил её взглядом, кто-то нет. Она положила рюкзак на стул, села. Парта была исчёркана изнутри — старые надписи, в основном фломастером, даты, имена, «физичка — зверь», «сдал ЕГЭ на 89». Кто-то однажды написал «я люблю тебя, К.» и замазал корректором. Потом кто-то другой стёр корректор ногтем и дописал «идиотка».

Девочка рядом — Аня — посмотрела на неё сквозь очки и вдруг сказала шёпотом:

— Ты первая новенькая за три года.

— И как? — спросила Маша.

— Что «как»?

— Волнительно?

Аня задумалась. По-настоящему, как будто взвешивала ответ.

— Скорее страшно, — сказала она. — У нас класс специфический.

— В смысле?

— В смысле, — Аня поправила очки, — тут у всех уже есть роли. И если ты не впишешься, будет плохо. Не то чтобы тебя били или травили, нет. Просто… — Она помолчала, подбирая слово. — Тебя перестанут замечать. Это хуже.

Маша открыла рюкзак, достала тетрадь — новую, в клетку, с закладкой на первой странице.

— Я всегда плохо вписываюсь, — сказала она. — Так что уже привыкла.

Аня посмотрела на неё долгим взглядом. Потом вдруг улыбнулась — неожиданно, как будто Маша её чем-то обрадовала.

— Ладно, — сказала она. — Я Аня. Фомина.

— Маша.

— Знаю.

Ирина Павловна начала перекличку.

Класс отвечал вразнобой: кто-то «здесь», кто-то поднимал руку, кто-то не отрывался от телефона. Маша слушала имена и запоминала, как запоминала схемы в метро — по линиям и пересадкам.

Орлов Дмитрий — «здесь» — спокойно, будто это само собой разумелось.

Смирнова Валерия — «я тут, Ирина Павловна» — с улыбкой, которая явно была отрепетирована перед зеркалом. Не фальшивой, нет. Просто слишком ровной.

Кузнецов Константин — «тут» — и тут же: «А можно я пересяду? Тут дует». — «Не можно». — «Ну ладно, посижу, помру».

Кто-то засмеялся. Не все. Маша отметила: смеются не над шуткой, а потому что Костя — тот, над чьими шутками положено смеяться. Это как с начальником: смеёшься не потому, что смешно, а потому что он ждёт.

Гончаров Владислав — «здесь» — без эмоций. Парень с первого ряда, широкоплечий, с лицом человека, который привык, что его слушаются. Не потому что он громкий — он как раз молчал. Потому что от него пахло тем, чем пахнет от людей, которые знают: за ними последнее слово.

Фомина Анна — «я» — тихо.

Мельникова Софья — «здесь» — девочка с третьего ряда, крашеная в пепельный блонд, с длинными ногтями, которыми она постукивала по парте.

Белов Артём — «здесь» — парень в очках, сидел рядом с Софьей и что-то ей шептал, пока она не толкнула его локтем.

Когда перекличка дошла до неё, Маша сказала «здесь» так же, как все. Никто не обернулся. Хорошо.

Потом Ирина Павловна начала говорить про выпускной год.

— Это ваш последний год, — сказала она. — Я не буду вам читать нотации, вы их слышали сто раз. Скажу одно: в этом году вам нужно не только сдать экзамены, но и определиться, кто вы. Не кем вы будете работать, а кто вы. Это сложнее.

Она помолчала. В классе стало тише — не до тишины, а до того уровня, когда слышно, как скрипит стул.

— И ещё. В этом году у нас особая программа. Социально-экономический профиль предполагает проектную работу. Один проект на весь год. В парах.

Класс зашевелился. Кто-то сказал «блин», кто-то — «серьёзно?», Костя поднял руку и спросил:

— А можно с самим собой в паре?

— Нет, Кузнецов.

— А почему?

— Потому что тогда это будет не парная работа, а твоя личная драма.

Класс засмеялся — на этот раз искренне. Костя сделал вид, что оскорблён, но было видно, что он доволен.

— Пары я уже составила, — сказала Ирина Павловна, и по классу прокатился стон. — Не стонем. Я учитывала ваши интересы, оценки и… некоторые особенности.

Она открыла блокнот — обычный, в кожаном переплёте, с закладкой из тесьмы. Маша подумала: если бы учителя выбирали по блокнотам, эта была бы в топе.

— Орлов — Соколова.

Маша подняла голову. Димка не обернулся сразу — прошло секунды две, прежде чем он повернулся. И это было хуже, чем если бы он посмотрел сразу. Как будто ему нужно было время, чтобы решить, как реагировать.

— Отлично, — сказал Влад с первого ряда. Громко, чтобы все слышали. — Орлов, ты теперь с новенькой. А Лера не против?

Лера не сказала ничего. Только улыбнулась — коротко, вежливо. Но её пальцы, лежавшие на парте, сжались в кулак, а потом разжались. Маша заметила это. И, судя по тому, как Аня рядом еле слышно выдохнула, заметила не только она.

— Я не против, — сказала Лера. — Почему я должна быть против?

— Ну мало ли, — Влад пожал плечами. — Вдруг у вас планы были.

— У нас не было планов, — сказала Лера. — Мы не вместе.

Это прозвучало так, будто она повторяла заученное. Костя хмыкнул и тут же получил от Леры взгляд, от которого хмыкать расхотелось. Даже Маша почувствовала этот взгляд — как холод по затылку, хотя он был направлен не в её сторону.

Маша записывала пары в тетрадь. Она не поднимала головы. Но чувствовала, как атмосфера в классе изменилась — как будто кто-то повернул ручку настройки на один щелчок. Не сильно. Но заметно.

Она теперь была частью уравнения. Не просто новенькой, которая сидит у окна и никого не трогает. Нет. Она теперь была партнёром Орлова. А это, судя по реакции, что-то значило.

— Кузнецов — Фомина, — продолжила Ирина Павловна.

Костя повернулся к Ане и театрально поклонился, сидя за партой:

— Аня, ты моя половинка. Готовься, я буду тебя эксплуатировать.

— Я тебя сама эксплуатирую, — сказала Аня, не поднимая глаз от тетради.

Костя моргнул. Кто-то засмеялся — на этот раз по-настоящему, не из вежливости. Маша увидела, как Аня чуть-чуть улыбнулась, не разжимая губ, и подумала: а эта девочка не так проста.

— Смирнова — Гончаров.

Лера улыбнулась Владу. Влад кивнул. Это было похоже на сделку, а не на распределение пар.

— Мельникова — Белов.

Софья закатила глаза, Артём что-то пробормотал.

— Тихо, — сказала Ирина Павловна, не поднимая головы от блокнота.

Она перечисляла пары ещё минуты две. Маша записывала. Димка за это время ни разу не обернулся. Лера — тоже. Но Маша чувствовала, что они оба о ней думают. Это было странное ощущение — как будто ты стоишь под дождём, а на тебя смотрят из окон.

После урока Димка подошёл к её парте.

Аня уже вышла — куда-то по делам, бросив на ходу: «увидимся». Маша складывала тетради в рюкзак. Димка встал рядом, оперся рукой на спинку стула Ани.

— Ну что, партнёр, — сказал он. — Как тебе класс?

— Нормально, — сказала Маша.

— Врёшь.

Она посмотрела на него.

— С чего ты взял?

— У тебя лицо. — Он показал на своё, обвёл пальцем. — Как у человека, который проглотил лимон. Только без эмоций.

— Может, мне просто лимоны не нравятся.

— Может. — Он пожал плечами. — Слушай, у нас проект. Тема — «Социально-экономическое развитие Москвы». Скука смертная, но нам нужно что-то придумать.

— Я знаю тему, — сказала Маша. — Ирина Павловна сказала.

— А, ну да. — Димка кивнул. — Значит, ты подготовилась.

— Я всегда подготовлена.

— Это заметно. — Он оглядел её — рюкзак, тетрадки, рубашка, застёгнутая на все пуговицы. — Слушай, есть предложение.

— Какое?

— Давай встретимся завтра после уроков. В кафе на Цветном. «Шоколадница», знаешь? Обсудим проект, а заодно я тебе расскажу, кто тут кто. Чтобы ты не села в лужу.

Маша застегнула рюкзак.

— С чего ты взял, что я сяду в лужу?

— Все садятся. — Димка убрал руку со спинки стула. — Даже те, кто думает, что не сядут.

Она посмотрела на него — долгим взглядом. Он выдержал. Не отвёл глаза, не начал улыбаться, чтобы сгладить. Просто стоял и смотрел.

— Ладно, — сказала она. — Завтра. В кафе.

— В четыре?

— В полпятого.

— Почему?

— Потому что в четыре у меня дела.

Димка улыбнулся — на этот раз по-настоящему, как будто она его чем-то зацепила.

— Договорились.

Он ушёл. Маша постояла секунду, потом вышла из класса.

В коридоре у окна стояла Лера и смотрела на неё. Просто стояла и смотрела — без улыбки, без эмоций. Как будто что-то решала. За её спиной, у стены, висел стенд с расписанием кружков, и Лера загораживала половину, но не отходила.

Маша прошла мимо.

— Соколова, — сказала Лера ей в спину.

Маша остановилась.

— Что?

— Ничего. — Лера пожала плечами. — Просто запомни: тут не все рады новеньким.

Маша обернулась.

— Спасибо, — сказала она. — Я запомню.

И пошла дальше по коридору. За спиной было тихо. Слишком тихо для коридора, в котором двадцать человек только что вышли с урока. Маша не оборачивалась. Она уже знала: если обернуться — проиграешь. Не в этот раз. Не в первый день.

Она вышла из школы, надела рюкзак поудобнее и пошла к метро. Телефон завибрировал — сообщение от матери: «Как первый день?» Маша посмотрела на экран, вздохнула и написала: «Нормально. Всё хорошо».

Потом убрала телефон в карман и пошла дальше. Солнце било в глаза. Где-то за спиной, на третьем этаже, в кабинете социально-экономического профиля, кто-то открывал окно. Маша не обернулась.

У неё было полтора дня, чтобы придумать, как вести себя с Орловым. И целый год, чтобы понять, во что она вляпалась.

Дальше: Маша приходит в кафе на встречу с Димой и узнаёт, что у него есть свой план — на проект, на класс и на неё.