Фокус: Орудийная палуба рейдера. В ту самую секунду, когда капитан произносит «Залп».
Слово прозвучало в ушах старшины не как приказ, а как щелчок предохранителя у виска. Он успел только подумать: «Сейчас нас всех размажет по переборкам», — и мир превратился в сплошной удар.
Рельсотрон не выстрелил — он закричал. Это был не хлопок и не вспышка. Это был рев, который начинался где-то в костях и заканчивался в глазах. Металл вокруг запел на одной высокой ноте, от которой лопались барабанные перепонки. Старшина почувствовал, как зубы крошатся в пыль от вибрации, а язык прикусывается сам собой.
Зяма у рычагов не успел даже закричать. Его пальцы побелели, суставы хрустнули, когда инерция рванула рычаги назад. Он держался не силой — он держался страхом: если отпустить, снаряд уйдет в переборку, и палубу разорвет изнутри.
— Держи! Держи, мать твою! — проорал старшина, но собственный голос утонул в гуле. Он видел, как по кабелям охлаждения ползет иней, а следом за ним — тонкие трещины. Жидкий азот вырывался наружу белыми струями, мгновенно превращаясь в ледяную пыль. Холод жалил кожу, как осколки стекла.
Старший механик, теперь уже без шлема, прижимал ладонь к панели, будто мог удержать её силой. По его лицу текла кровь из носа — капли не падали, они размазывались по коже, потому что палуба уже начала проседать под собственным весом. Металл терял жесткость, становясь мягким, как перегретый воск.
Накопители мигнули и погасли. На долю секунды наступила тишина — та самая, которую боятся артиллеристы. Она означала, что энергия ушла в снаряд. А потом тишина взорвалась.
Снаряд массой в полтонны сорвался с направляющих. Его не было видно — только ослепительнобелая линия, прожигающая воздух. За ним тянулся шлейф ионизированного газа, похожий на хвост кометы, только этот хвост был горячим, как солнце.
Палуба под ногами ушла вниз. Не просто тряхнуло — она прогнулась, как лист жести под ногой гиганта. Старшина рухнул на колени, чувствуя, как металл под ним плавится и течет, словно горячий воск. Где-то рядом лопнул трубопровод, и струя перегретого пара ударила в переборку с шипением, похожим на смех.
И вдруг — тишина. Настоящая, вакуумная. Не отсутствие звука, а его полное уничтожение. Старшина понял, что оглох. Он видел, как механик открывает рот, кричит, но не слышал ни слова. Только чувствовал вибрацию по полу, по коленям, по груди.
А потом пришел удар. Не от выстрела, а от ответного залпа.
Резкий скачок. Фокус: Рубка патрульного корвета К417 «Стальной».
Лейтенант Навин успел только схватиться за подлокотники кресла. Мир вокруг него не взорвался — он сломался. Белый стерильный свет погас, сменившись красным, а затем вообще ничем. Тишина наступила раньше, чем он понял, что это тишина, а не просто шум в ушах.
Он чувствовал запах. Не озон, не химию фильтров. Это был запах горелой изоляции, раскаленного металла и чегото сладковатого, что бывает только при перегреве биосистем.
— Щиты! — прохрипел он, но динамики молчали. Он пытался вызвать инженерный отсек, но в наушниках была только мертвая тишина.
На гололите вспыхнула однаединственная строка: «КРИТИЧЕСКОЕ ПОВРЕЖДЕНИЕ. РЕАКТОР: 12 % СТАБИЛЬНОСТИ».
Оператор, который еще минуту назад лениво помешивал белковый коктейль, теперь вцепился в свой стул так, что побелели костяшки. Его глаза были расширены, а лицо — бледным, почти прозрачным.
— Это был не залп, — прошептал он. — Это был удар молота по стеклу.
Навин посмотрел на обзорный экран. Там, где раньше была пустота, теперь была тонкая белая линия, ползущая к ним сквозь тьму. Она двигалась слишком ровно, слишком быстро. И она росла.
— Уклониться — начал Навин, но закончить не успел.
Удар пришелся не по щитам. Он пробил их, как нож сквозь бумагу, и ударил прямо в реакторный отсек. Корабль дернулся, как раненое животное. Палуба ушла изпод ног, и Навин почувствовал, как его тело на секунду стало невесомым, а потом с силой ударилось о пол.
Воздух стал горячим и густым, как суп. Из вентиляционных решеток повалил дым, густой и черный, пахнущий горелой проводкой и пластиком.
— Реактор нестабилен! — закричал ктото, но голос тонул в треске помех. — У нас десять минут до расплавления активной зоны!
Навин поднялся на колени, хватая ртом горячий воздух. Он больше не думал о чеклистах, о зеленых галочках, о регламенте стыковки. Он думал только об одном: как выжить в этой металлической коробке, которая вотвот превратится в печь.
В этот момент по внутренней связи раздался спокойный, ледяной голос, который он слышал только в учебных тревогах:
— «Стальной», это рейдер. У вас пять минут до полной декомпрессии. Если хотите жить — откройте шлюзы и выходите без оружия. Мы заберем только данные.
Навин замер. Он смотрел на гололит, на мигающие предупреждения, на тонкую белую линию, которая теперь была не просто следом снаряда, а шрамом на корпусе их корабля.
Он знал, что это не предложение. Это был приговор. И он знал, что зеленые галочки больше ничего не значат.
Фокус: Шлюзовой отсек рейдера «Плач».
Здесь не было шлюзов в привычном смысле — только стыковочные захваты-«челюсти», которые вцеплялись в борт врага намертво. Сейчас эти челюсти дрожали от напряжения: «Стальной» пытался вырваться, дергаясь, как загнанный зверь, но гравитационные якоря рейдера держали его мертвой хваткой.
Старшина натягивал тяжелый абордажный скафандр. Ткань комбинезона была пропитана огнеупорной смолой, от которой пахло горелым сахаром. Перчатки он не застегивал — в тесном шлюзе это только мешали.
Рядом Зяма, уже в скафандре, проверял магнитные ботинки. Его розовые глаза в отражении визора казались еще более неживыми.
— Ты уверен, что сможешь держать вектор? — спросил старшина. — Если переборку поведет от удара, стык лопнет, и нас размажет по обоим кораблям. — Вектор держу, — прошептал Зяма. — Я чувствую его. Как пульс. Старшина хмыкнул. Он не верил в предчувствия, но верил в то, что Зяма чувствует вибрацию корабля кожей. В этом мире это было почти то же самое.
За переборкой раздался тяжелый, утробный скрежет. Металл терся о металл, выдавливая из себя последние крохи прочности.
— Стыковка завершена, — прохрипел динамик на переборке. Голос был искажен помехами, но старшина узнал Гриву. — Давление выравнивается. Но не жди чудес: корпус «Стального» дышит, как загнанная лошадь. Если они дернутся, стык не выдержит.
Старшина кивнул, хотя его никто не видел. Он подошел к люку. На внутренней стороне крышки кто-то выцарапал старую примету: «Не свисти в шлюзе — накличешь вспышку». Он не свистнул. Он вообще старался не дышать лишний раз.
Люк открылся с тяжелым вздохом. За ним был не коридор, а рваная дыра в обшивке «Стального», обрамленная оплавленными краями. Воздух из отсека высасывало в стык, унося с собой запах гари и чего-то сладковатого — так пахнет перегретая биосистема жизнеобеспечения.
Первой в пролом шагнула абордажная группа. Их движения были резкими, угловатыми, как у кукол на нитках. Магнитные ботинки щелкали по металлу, примагничиваясь и снова отрываясь.
В этот момент из темноты коридора «Стального» ударила короткая очередь из импульсного пистолета. Пули не летели — они прыгали, рикошетя от переборок, высекая искры. Один из абордажников рухнул, его скафандр зашипел, когда в трещину хлынул горячий воздух.
Старшина не успел даже выругаться. Он просто шагнул вперед, закрывая собой проем, и ударил по панели стыка. Люк за его спиной начал закрываться.
— Держите стык! — рявкнул он в гарнитуру. — Если он лопнет, нас всех высосет в вакуум!
Из темноты вышел человек. Не в тяжелом скафандре, а в легкой броне пилота, с коротким вибро-клинком в руке. Лицо было скрыто под шлемом, но по стойке, по тому, как он держал клинок, старшина сразу понял: это не рядовой охранник. Это тот, кто привык убивать быстро и молча.
Человек сделал шаг, и в этот момент стык дрогнул. Корабль «Стальной» дернулся, пытаясь сбросить захват. Переборка застонала, металл пополз.
И тут из темноты, прямо над головой старшины, мелькнула тень. Что-то маленькое, стремительное, почти невесомое. Это была Ева.
Она не шла — она летела, отталкиваясь от переборок в коротких прыжках микрогравитации. Ее шлем был откинут, лицо было бледным, но глаза горели. В руке она держала не оружие, а кусок трубы с приваренным штырем — импровизированный гарпун.
Она ударила абордажника сбоку, сбив его с ног. Тот рухнул на палубу, и Ева тут же прыгнула дальше, уходя от ответного удара.
Старшина замер на секунду, не понимая, что происходит. А потом он увидел капитана.
Капитан стоял в проеме, не в скафандре, а в своем обычном потертом кителе, с вибро-саблей в руке. Он не спешил. Он смотрел на Еву. И в его взгляде было не удивление, а узнавание — будто он всю жизнь ждал именно этого момента.
— Не убивайте её, — тихо, но так, чтобы услышали все, сказал капитан. — Она моя.
Ева услышала. Она замерла на секунду, балансируя на краю рваной переборки. Её глаза встретились с глазами капитана. И в этой секунде было всё: и страх, и ярость, и странное, невозможное облегчение.
А потом стык окончательно лопнул.
Переборка между кораблями не выдержала. Металл, и без того ослабленный пробоинами и перегревом, разошелся с визгом, похожим на крик раненого зверя. Вакуум ворвался в коридор, высасывая воздух, тепло, звук.
Люди падали, срывались с магнитных ботинок, их уносило в темноту. Старшина успел схватиться за поручень. Зяма рядом с ним вцепился в переборку так, что побелели костяшки.
Капитан сделал шаг вперед, но Ева опередила его. Она прыгнула, целясь в узкий мостик между двумя отсеками. Её движение было отчаянным, но точным. В последний момент капитан выбросил руку и поймал её за запястье.
Их взгляды снова встретились. И в этот раз капитан не сказал ни слова. Он просто кивнул.
Стыковочный узел развалился окончательно. «Плач» и «Стальной» начали расходиться, как два смертельно раненных зверя, которые больше не могут держаться друг за друга.
По внутренней связи раздался голос Гривы, искаженный помехами и треском статики:
— Мы теряем стык! Тянем назад! Сейчас же!
Капитан отпустил запястье Евы, но не отошел. Он стоял между ней и вакуумом, закрывая её собой.
— Уходим, — спокойно сказал он. — Но её забираем.
Абордажники, кто еще мог двигаться, начали отступать к шлюзу. Ева шла последней. Она не смотрела на капитана. Она смотрела на то, как между кораблями растет черная пропасть.
Когда люк захлопнулся, и давление начало выравниваться, старшина сорвал шлем. Воздух внутри шлюза был горячим, густым, пах озоном и кровью.
Зяма стоял, прислонившись к переборке, и тихо, одними губами, напевал ту самую тюремную песню. Только теперь в ней не было ритма. Только хриплый, прерывистый шепот.
Капитан подошел к Еве. Она стояла, опустив голову, тяжело дыша. Её пальцы сжимали импровизированный гарпун, будто это была единственная вещь, которая держала её на ногах.
— Ты не пленница, — сказал капитан. — Ты — ключ.
Ева подняла голову. В её глазах не было страха. Только усталость и что-то похожее на горькую усмешку.
— К чему? — спросила она. — К твоей мести?
Капитан не ответил. Он просто посмотрел на неё. И в этом взгляде было столько боли, что Ева впервые за долгое время почувствовала, что она не одна в этой пустоте.
О проекте
О подписке
Другие проекты