Глава 3. Усельки

Вышли на рассвете — если это можно было назвать рассветом. Небо не посветлело, просто чернота стала серой, как грязное бельё, и снег перестал падать, что было хуже снегопада, потому что теперь ветер бил в лицо не скрыто, а в открытую, резкими, длинными порывами, от которых слезились глаза и саднило кожу на скулах.

Отряд шёл гуськом, по тропе, которую ещё можно было различить под снегом. Владимир — впереди, за ним Борис с двумя своими людьми, потом Анна, ведя под уздцы кобылу с поклажей, дальше Григорий, замыкала Марфа — ехала на мерине, потому что ноги у неё были слабые, а отказываться она не стала, только буркнула: «Не из гордости — из расчёту. Упаду — вы потеряете день».

Лошадей было шесть. Четыре под седлом, две вьючные. Одна из кобыл — Серка, серая в яблоках — уже на третьей версте начала прихрамывать: передняя левая ступала бережно, и Владимир слышал, как ритм её шага ломается — четыре удара, а пятый тихий, заглушённый, словно она переносит вес через боль. Борис, заметив, сплюнул и сказал негромко:

— К вечеру будет хромать на обе передние.

Владимир не ответил. Он считал следы на тропе. Старые — лисьи, заячьи, волчьи — всё как положено. И новые — босые человеческие, маленькие и большие вперемешку, шедшие в одну сторону, в сторону леса. Следов было много: не десять и не двадцать, а столько, сколько ног в деревне на тридцать дворов. И ни один не шёл обратно.

Усельки стояли в низине, за полем, которое летом было бы огородами, а теперь — белой равниной с редкими пнями, торчавшими из снега, как обломанные зубы. Деревня была маленькая: две улицы, церковка на отшибе, колодец посередине. И она была пуста.

Не разрушена, не сожжена, не разграблена — пуста, как будто все жители вышли на минуту и забыли вернуться.

Владимир вошёл в первый двор и остановился. В избе было тепло. Печь — ещё тёплая, не остывшая, и он почувствовал это кожей лица, как чувствуют тепло открытой ладони. На столе — миска с кашей, каша загустела, но не заплесневела. Рядом — ложка, деревянная, обглоданная. На лавке — детский полушубок, вывернутый наизнанку, будто его снимали в спешке. На полке — горшок с молоком, молоко скисло, но не замёрзло, хотя на дворе было двадцать градусов мороза.

Он вышел, перешёл во второй двор. То же: печь тёплая, еда на столе, одежда на вешалке. В третьем дворе — люлька, в ней одеяльце, свёрнутое валиком. Владимир тронул его и отдёрнул руку — под одеяльцем было пусто, но на дне люльки осталась вмятина, будто ребёнка вынули недавно и аккуратно, не разбудив.

Анна работала рядом, по своему обычаю: входила в избу, проверяла — лёгкие, кожу, глаза. Выходила, качала головой. Ни одного тела. Ни одного признака насилия. Ни крови, ни борьбы, ни сломанных дверей. Люди ушли сами — или ушли так, что не успели сопротивляться.

— Печи топили ночью, — сказала Анна, вытирая руки о передник. — Каша на столе — утренняя. Значит, уходили на рассвете. Или под рассвет.

— Босые, — сказал Владимир. — Следы босые. Зимой, в двадцать мороза.

Анна посмотрела на него, и в её глазах он увидел то, чего не видел раньше: не усталость, а страх. Не перед мёртвыми — мёртвых она видела достаточно. Перед живыми, которые уходят босиком в мороз, не взяв ни еды, ни одежды, и не возвращаются.

— Они не ушли, — сказала она тихо. — Их увели.

Лес начинался сразу за последним двором. Не стена — просто деревья, стоявшие так близко друг к другу, что между стволами не протиснуться верхом. Следы — босые, глубокие, отпечатанные в снегу — шли в лес, и Владимир считал их, пока не сбился. Сорок. Пятьдесят. Может, больше. Всё в одну сторону. Ни одного следа назад.

— Дальше верхом не пройти, — сказал Борис, останавливаясь у первого ряда елей. — Оставляем лошадей?

— Оставляем, — кивнул Владимир. — Анна остаётся с ними.

— Я пойду с вами, — сказала Анна.

— Нет, — ответил Владимир. — Если мы не вернёмся к темноте, ты поведёшь лошадей обратно в Новгород. Расскажешь воеводе.

Анна хотела спорить, но посмотрела на него — и не стала. Только достала из седельной сумки кинжал, короткий, с тёмной рукоятью, и спрятала за пояс.

— Если кого-то из вас приведут обратно мёртвым, — сказала она, — я должна буду проверить, не обратился ли он. Если обратился — я знаю, что делать.

Владимир кивнул. Он знал, что она имеет в виду. Не молитву, не обряд — удар киндваром в основание черепа, а потом огонь. Он видел это однажды, десять лет назад, и помнил, как хрустнула кость.

В лес пошли пятеро: Владимир, Борис, двое его людей — Степан и Олекса — и Григорий. Марфа осталась с лошадьми, но напутствовала их так:

— Если почувствуете, что холодно, а печи рядом нет — разворачивайтесь. Это не мороз. Это Колодец тянет. И если он начал тянуть, значит, вы уже ближе, чем нужно.

Лес был тих. Не тихий — именно тих, как место, из которого ушёл звук. Владимир слышал свой шаг, хруст веток, дыхание Бориса за спиной, но всё это казалось приглушённым, словно снег поглощал шум, не отдавая его обратно. И было не холоднее, чем в поле, но холод был другой — не ветер, не мороз, а что-то, что шло из-под земли, через подошвы сапог, через стволы деревьев, и Владимир почувствовал, как ступни начинают мёрзнуть изнутри, как будто кто-то влил в сапоги талую воду.

Следы вели вглубь, и деревья смыкались гуще, и небо исчезло — только стволы, чёрные, мокрые, и снег на ветках, тяжёлый, ноздреватый. Идти пришлось гуськом, по одному, прижимая плечи, чтобы не цеплять ветками лицо.

Шагов через двести Степан, шедший за Борисом, остановился и поднял руку.

— Тихо, — сказал он. Все остановились. Владимир прислушался. Ничего. Ни птиц, ни ветра, ни скрипа стволов. Тишина, которая была не отсутствием звука, а его присутствием — тяжёлым, плотным, как ватный платок, прижатый к ушам.

— Вон, — сказал Степан и указал.

Между двух елей, шагах в пятнадцати от тропы, стоял человек. Босой, в рубахе до колен, с непокрытой головой. Стоял — не прислонялся, не висел, а именно стоял, как столб, как вкопанный, и снег вокруг него был утоптан, будто он стоял здесь давно. Руки опущены вдоль тела, голова чуть наклонена, как у задремавшего. Лицо — серое, пепельное, с закрытыми глазами.