Глава 2. Старые долги

Трактир «У старого дуба» стоял на углу, где сходились три улицы, и пах кислым пивом, жареным луком и чем-то сладковатым, похожим на гниющую солому. Владимир толкнул низкую дверь, и его встретил шум: голоса, смех, звон кружек, треск огня в очаге. Внутри было тепло, настолько тепло, что у него сразу защипало в глазах, а пальцы, ещё недавно онемевшие на морозе, начали ныть так, будто в них вонзились сотни иголок.

Он остановился у порога, оглядываясь. Трактир был полон: купцы в богатых шубах сидели за столами у окна, ремесленники теснились у очага, монахи шептались в углу, склонившись над кружками. Но Владимир искал не их. Он искал человека, который сидел в самом дальнем углу, спиной к стене, так, чтобы видеть всех, но чтобы его самого видели только те, кому он позволит.

Борис Купец не изменился за десять лет. Всё тот же широкий, как бочка, с рыжей бородой, в которой седина пробивалась чаще, чем хотелось бы, и маленькими хитрыми глазками, которые видели всё и не пропускали ничего. Он сидел, откинувшись на скамью, и лениво крутил в пальцах серебряную монету, перебрасывая её с ладони на ладонь, как фокусник, которому надоело шоу.

Владимир подошёл, не спрашивая разрешения, и сел напротив. Борис поднял глаза, и на мгновение в них мелькнуло что-то — не удивление, не радость, а скорее облегчение, как у человека, который долго ждал и уже начал сомневаться, придёт ли тот, кого ждут.

— Долго ты, — сказал Борис, не переставая крутить монету. — Я уж думал, ты передумал.

— Я и сам думал, — ответил Владимир. — Но передумать — это одно, а сделать — другое.

Борис кивнул, словно это было именно то, что он хотел услышать. Он поймал монету, сжал в кулаке и положил на стол.

— Долг помнишь? — спросил он, и в голосе его не было укора, только вопрос, на который нужен был ответ.

— Помню, — сказал Владимир. — Десять лет назад, у моста через Волхов, когда на тебя напали разбойники. Я тогда ещё в дружине служил.

— И спас мне жизнь, — кивнул Борис. — А я пообещал, что когда понадобится, приду. Вот я и пришёл.

Он помолчал, глядя на Владимира, и добавил:

— Только не думай, что я из благородных. Я купец. Я считаю каждую гривну. И если ты ведёшь меня на верную смерть, я хочу знать, сколько мне за это заплатят.

— Платить нечем, — честно сказал Владимир. — Кроме того, что если мы не закроем Колодец, к весне от Новгорода останутся только обглоданные кости. И твои гривны тоже.

Борис усмехнулся, коротко, без веселья.

— Значит, мы в одной лодке, — сказал он. — Хорошо. Я привёл четверых своих людей. Крепкие парни, в бою были. Но они не дураки, и если почувствуют, что дело нечистое, уйдут.

— Дело нечистое, — согласился Владимир. — Но другого нет.

Они сидели молча, и Владимир чувствовал, как тепло очага постепенно пробирается под одежду, как пальцы перестают дрожать, как в животе просыпается голод — не тот, что от пустого желудка, а тот, что от усталости, когда тело требует еды, чтобы продолжать двигаться.

— Марфа здесь? — спросил он наконец.

Борис кивнул на другой угол, где у стены, в тени, сидела старая женщина. Она была маленькая, сморщенная, с седыми волосами, собранными в тугой узел, и слепым левым глазом, затянутым мутной плёнкой. Правый глаз смотрел остро, как у хищной птицы, и Владимир почувствовал, как этот взгляд скользнул по нему, оценивая, взвешивая, решая.

Он встал и подошёл к ней. Марфа не подняла головы, только протянула руку к кружке, стоявшей перед ней, и сделала глоток. Пахло горькими травами, и Владимир узнал этот запах — запах ведовства, запах магии, которая тянет тепло из тела.

— Садись, — сказала она, не оборачиваясь. — Я знала, что ты придёшь.

— Откуда? — спросил он, садясь напротив.

— Потому что больше некому, — ответила она, наконец поднимая глаза. — Колодец проснулся. Ты это знаешь. Я это знаю. А больше никто не знает, потому что никто не хочет знать.

Она помолчала, глядя на него своим единственным зрячим глазом, и добавила:

— Я пойду с тобой. Но знай: обряд закрытия требует платы. И я не уверена, что у меня хватит сил заплатить.

— Ты умрёшь, — сказал он. Не как вопрос. Как факт.

— Может быть, — кивнула она. — А может, просто состарюсь на двадцать лет за одну ночь. Но это не важно. Важно, что если мы не закроем Колодец, умрут все. А я уже старая. Мне не так жалко.

Владимир молчал, глядя на неё, и чувствовал, как в груди что-то сжимается — не жалость, а что-то хуже жалости: понимание того, что эта женщина уже приняла своё решение, и он не может его изменить, только принять.

— Есть ещё один, — сказала Марфа, кивая на дверь. — Священник. Григорий его зовут. Пришёл сам, без приглашения. Говорит, хочет искупить грехи.

— Какие грехи? — спросил Владимир.

— Не знаю, — пожала плечами Марфа. — Но глаза у него такие, будто он уже видел смерть и не смог её победить. А теперь ищет того, кто сможет.

Владимир обернулся. У двери стоял молодой человек, лет двадцати восьми, не больше, в чёрной рясе, перепачканной грязью и чем-то тёмным, похожим на засохшую кровь. Лицо худое, с глубокими тенями под глазами, и руки, которые дрожали, хотя в трактире было тепло. Он стоял, не решаясь войти дальше, и смотрел на Владимира так, будто ждал приговора.

Владимир встал и подошёл к нему.

— Григорий? — спросил он.

Молодой человек кивнул, и голос его дрогнул, когда он ответил:

— Я слышал, вы идёте на Колодец. Я хочу пойти с вами.

— Зачем? — спросил Владимир, глядя ему в глаза.

Григорий молчал, и Владимир видел, как в его глазах борются страх и решимость, сомнение и надежда. Он посмотрел на руки священника — пальцы были тонкими, с длинными ногтями, и на правом указательном ногте чернела полоска засохшей крови. Ряска была перепачкана не грязью, а чем-то, что пахло землёй и тленом.

— Потому что я больше не знаю, — сказал Григорий наконец, и голос его был тише, чем раньше. — Я молился. Я читал псалмы над умирающими. Но они всё равно умирали. И я не знаю, слушает ли меня кто-нибудь там, наверху.

Он помолчал, глядя в пол, и добавил:

— Если там, у Колодца, я не найду ответа, я найду хотя бы конец.

Владимир кивнул, не отвечая, потому что не знал, что ответить. Он не знал, есть ли ответ у Колодца, и есть ли ответ вообще, но он знал, что этому человеку нужно идти, и что он пойдёт, даже если это убьёт его.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра на рассвете выходим. Будь у северных ворот.

Григорий кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — не радость, не облегчение, а скорее благодарность, как у человека, которому позволили сделать то, что он боялся сделать сам.

Владимир вернулся к столу, где ждал Борис. Купец уже заказал еду, и перед ним стояла миска с горячей похлёбкой, от которой шёл пар, пахнущий салом и луком.

— Сколько нас? — спросил Борис, пододвигая к Владимиру вторую миску.

— Девять, — ответил Владимир, садясь и беря ложку. — Ты, я, Анна, Марфа, Григорий. И твои четверо.

— Девять человек, — кивнул Борис. — Маловато для такого дела.

— Больше не нужно, — сказал Владимир. — Больше — только мешать будут.

Они ели молча, и Владимир чувствовал, как горячая похлёбка обжигает горло, как тепло разливается по телу, как пальцы перестают дрожать, и он понял, что это, может быть, последний раз, когда он ест тёплую еду, и эта мысль была не страшной, а странной, как будто он уже попрощался с чем-то, что ещё не потерял.

Когда они закончили, Борис откинулся на скамью и сказал:

— Есть ещё кое-что. Разведчик вернулся из Усельков.

— И что? — спросил Владимир, чувствуя, как в животе сжимается холод.

— Деревня вымерла за одну ночь — тридцать дворов, все до единого.

— Тела?

— Тел не нашли, только следы — босые, ведущие в лес.

Владимир молчал, глядя на пустую миску, и чувствовал, как холод в животе становится сильнее, как он поднимается к горлу, к сердцу, и он понял, что это не страх, а что-то хуже страха: понимание того, что они опоздали, что холод уже идёт, и что они не знают, как его остановить.

— Значит, завтра, — сказал он наконец. — На рассвете.

— На рассвете, — кивнул Борис. — И лучше бы нам не опоздать снова.

Они вышли из трактира, и снег сразу ударил в лицо, холодный, колючий, и Владимир почувствовал, как тепло похлёбки быстро уходит, уступая место холоду, который был не снаружи, а внутри, и он знал, что этот холод не уйдёт, пока они не дойдут до Колодца, и может быть, даже после этого он не уйдёт никогда.