— Для осмотра нужна лицензия, — сказал Лео. — Я знаю. Я пять месяцев пытаюсь получить эту чёртову лицензию. Я заполнил форму Г-4, чтобы зарегистрировать дорожную комиссию. Потом оказалось, что нужна ещё форма Г-5, потому что комиссия — это не просто организация, а организация с особым статусом. Потом форма Г-6. Теперь я жду ответа из регистрационной палаты графства. Они обещали ответить в течение трёх месяцев.

— Значит, вопрос решается, — сказал Флинн.

— Ничего не решается! — Лео ударил кулаком по столу. Графин подпрыгнул, стаканы зазвенели. Все вздрогнули, кроме матушки Абигайль. Она даже не пошевелилась. — Мост рушится. Арендаторы не могут возить зерно. Дорога разбита. А мы сидим и ждём, пока регистрационная палата соизволит прислать бумажку, которая позволит нам посмотреть на мост, чтобы понять, сколько стоит его починить. Вы понимаете, что это абсурд?

— Мы понимаем, милорд, — сказал Эшби тихо. — Но мы не можем нарушать процедуру.

— Почему? Кто вас накажет?

Эшби поднял глаза. Впервые за всё время он посмотрел на Лео прямо, не отводя взгляда. И в его глазах Лео увидел что-то, чего не ожидал. Страх. Самый обычный, человеческий страх.

— Если я нарушу процедуру, меня уволят. По статье «превышение должностных полномочий». С волчьим билетом. Я не смогу устроиться ни в одно учреждение графства. Моя пенсия сгорит. Моя дочь останется без приданого. Мой зять — клерк третьей степени — попадёт под подозрение. Таковы правила.

— Кто ввёл эти правила?

— Совет. Двенадцать лет назад. По результатам ревизии, которую...

— Которую инициировал мой отец. Я знаю. — Лео потёр виски. Голова болела всё сильнее. — Значит, мой отец создал систему, которая сожрала его самого. А теперь жрёт меня.

В комнате повисла тишина. Флинн перестал листать книгу. Грейвз перестал вытирать пот. Даже матушка Абигайль, казалось, задержала дыхание.

— Это довольно точное описание, — сказал наконец Флинн. — Если позволите, милорд, я расскажу, что произошло двенадцать лет назад. Я был на том заседании.

Лео кивнул.

— Ваш отец, — начал Флинн, — был человеком энергичным. Когда он унаследовал поместье, ему было двадцать пять, как вам сейчас. Он тоже хотел навести порядок. Первое, что он сделал — заказал ревизию. Ревизия длилась два года. За это время ревизоры обнаружили, что предыдущий управляющий, господин Трелони, воровал. Не много, но воровал. Подделывал счета, списывал зерно на «усушку и утруску», брал откаты у поставщиков. Отец пришёл в ярость. Он уволил Трелони и приказал создать систему, которая сделает воровство невозможным. Совет тогда работал на добровольных началах и собирался раз в пять лет. Отец решил, что это неправильно. Он написал новый устав — тот самый, что сейчас действует. По этому уставу совет стал постоянным органом, с оплачиваемыми должностями, с регламентом, с правом решающего голоса по всем финансовым вопросам. Отец думал, что это защитит поместье от недобросовестных управляющих.

— А что произошло на самом деле? — спросил Лео.

— На самом деле произошло то, что совет начал защищать сам себя. Через год после введения нового устава мы поняли, что ни одно решение не может быть принято без одобрения трёх инстанций. Что документы плодятся, как кролики. Что архив растёт быстрее, чем урожай на полях. Мы пришли к вашему отцу и сказали: «Милорд, система не работает. Нужно что-то менять». А он к тому времени уже год воевал с дорожным департаментом из-за какого-то моста. И он сказал: «Поздно. Я устал. Делайте что хотите».

— И вы сделали? — спросил Лео.

— Мы сделали то, что умеем. Мы написали ещё несколько положений. Уточнили регламент. Создали комиссии. И всё... затихло. Ваш отец перестал интересоваться делами. Эшби стал управляющим. Деньги понемногу уходили, но мы сводили концы с концами. Арендаторы беднели, но мы платили им компенсацию. Дом ветшал, но мы подпирали стены и латали крышу. Система работала. Не в том смысле, что она приносила доход — она работала в том смысле, что она воспроизводила саму себя.

Лео молчал. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе. Руки были худые, с проступившими венами, с чернильными пятнами на пальцах. За семь месяцев он исписал гору бумаги. И ничего не добился.

— Матушка Абигайль, — сказал он. — Вы голосовали за новый устав двенадцать лет назад?

— Я тогда не была в совете, — сказала она. — Я вошла позже. Но я бы не голосовала. Я говорила вашему отцу: «Не плоди бумаги, выйди в поле, посмотри, что там делается». Он не послушал. Он сказал, что бумаги — это порядок. Порядок! — она хмыкнула. — Какой порядок, когда дети пухнут от голода?

— Почему вы не ушли из совета?

— А кто вместо меня? Назначили бы какого-нибудь прихвостня Грейвза, он бы про компенсацию вообще забыл. Нет уж, я сижу. Я хоть иногда докричаться могу.

— И часто докрикиваетесь?

— Редко, — сказала она и сжала губы.

Лео встал. Подошёл к камину. Огонь почти погас, только угли тлели алым. Он взял кочергу, поворошил угли, подложил полено. Полено занялось не сразу — оно было сырое, шипело и пускало струйки пара. Но потом разгорелось.

— Я хочу внести предложение, — сказал Лео, не оборачиваясь. — Не проект решения. Не запрос. Просто предложение. Давайте сейчас, вчетвером, решим, что мы делаем с архивом. Печать снимаем. Я вхожу туда. Беру все документы. Мы вместе — все мы, включая матушку Абигайль, — садимся и разбираем бумаги. Выясняем, что происходит. И начинаем менять систему. Шаг за шагом.

Он обернулся. Эшби смотрел в стол. Грейвз вертел в руках платок. Флинн поправил очки. Матушка Абигайль смотрела на Лео и молчала.

— Милорд, — сказал Эшби. — То, что вы предлагаете, — это уголовное преступление. Статья сто сороковая: «Самоуправство, выразившееся в самовольном снятии печатей, наложенных уполномоченным органом». Наказание — от трёх до семи лет каторжных работ.

— Кто будет судить? Графство?

— Да. И будьте уверены — донесут. Обязательно донесут. Здесь у каждого есть родственник в департаменте. У Грейвза племянник в налоговой. У Флинна брат в канцелярии губернатора. У меня зять в земельном. Кто-нибудь донесёт. Не со зла. А потому что так положено.

Лео вернулся к столу. Сел. Налил воды из графина. Выпил. Вода была тёплая и отдавала пылью.

— Тогда скажите мне, — произнёс он медленно, — что я могу сделать? Прямо сейчас. Не через год. Не через пять. Что я могу сделать сегодня, чтобы что-то изменилось?

Члены совета переглянулись. Первым заговорил Грейвз:

— Вы можете подать официальный запрос о предоставлении доступа к архиву. По форме, которую совет утвердит на следующем заседании.

— Следующее заседание — в мае будущего года, — сказал Флинн.

— Вы можете инициировать процедуру пересмотра регламента, — сказал Эшби. — Это долго, но возможно. Мы начнём с консультаций. Я подготовлю сравнительную таблицу...

— Вы можете выйти в поле, — сказала матушка Абигайль.

Все замолчали. Лео посмотрел на неё.

— Что?

— Выйти в поле. Своими руками. Взять плуг. Вспахать. Посадить. Собрать. Без бумаг. Без разрешений. Просто сделать.

— Это незаконно, — сказал Флинн. — Согласно земельному кодексу, лорд не имеет права заниматься сельскохозяйственными работами на своей земле. Это прерогатива арендаторов. Лорд может только управлять.

— Управлять, — повторила матушка Абигайль. — Красное словцо. Мы все управляем. А земля зарастает.

Лео сидел и думал. Ему казалось, что голова раскалывается. Мысли путались, как нитки в клубке, который погрызла кошка. С одной стороны — процедура, закон, порядок. С другой — поле, плуг, работа. С одной — архив, в котором лежит правда. С другой — земля, на которой можно что-то вырастить. Но и то и другое требует усилий. И времени. А время уходит. Оно уходит каждый день, каждый час, каждую минуту, пока он сидит в этой библиотеке и слушает, как Флинн зачитывает параграфы.

— Хорошо, — сказал Лео. — Давайте голосовать.

— По какому вопросу? — спросил Флинн.

— По вопросу о доступе к архиву. Без формы. Без регламента. Просто: я прошу совет разрешить мне войти в архив. Кто за?

Тишина. Матушка Абигайль подняла руку. Одну. Больше никто.

— Против?

Эшби, Грейвз и Флинн подняли руки одновременно, как будто репетировали.

— Решение не принято, — сказал Флинн.

Лео кивнул. Он ожидал этого. Но всё равно почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Не надежда — надежда умерла ещё зимой. А что-то другое. Может быть, иллюзия, что он — лорд. Что он имеет власть. Что его слово что-то значит.

— Заседание окончено, — сказал он. — Благодарю вас.

Они расходились молча. Матушка Абигайль задержалась у двери. Обернулась. Посмотрела на Лео, сидящего за столом среди разбросанных бумаг.

— Милорд, — сказала она. — Приходите в Верхние Топи. Завтра. Я покажу вам поля.

И вышла.

Лео остался один. Он сидел и смотрел на дверь, за которой только что скрылась матушка Абигайль. На стене рядом с дверью висел портрет Основателя — того самого лорда Артура, чьё лицо было уже неразличимо под слоем копоти. Лео вдруг подумал: а что бы сделал Основатель? Он пришёл на эту землю триста лет назад. Здесь был лес и болота. Он вырубил лес. Осушил болота. Построил дом. Без разрешений. Без советов. Без форм А-7, Б-2, Г-4 и всех остальных букв алфавита, которые теперь опутали его наследство, как вьюнок опутывает заброшенный сад.

Основатель построил всё это. А его потомки построили систему, которая не даёт ничего строить.

Лео встал. Подошёл к портрету. Долго вглядывался в тёмное пятно на холсте, пытаясь разглядеть черты. Не разглядел. Только глаза — светлые, блестящие из темноты. Как у всех портретов в этом доме. Глаза, которые всё видели и ничего не могли изменить.

— Я не сдамся, — сказал он портрету. Или себе. Или пустой комнате.

Портрет молчал.

За окном садилось солнце. Библиотека наполнялась оранжевым светом, и пыль, всколыхнувшаяся во время заседания, висела в воздухе золотыми точками. Лео смотрел на эти точки и думал о том, что завтра он пойдёт в Верхние Топи. Пешком. Через грязь. И посмотрит на поля. Может быть, матушка Абигайль знает что-то, чего не знают Эшби, Грейвз и Флинн. Может быть, есть другой путь. Не через архив. Не через совет. Не через формы. А через землю.

Он лёг спать с этой мыслью. И впервые за долгое время спал без снов.

Наутро он надел старые сапоги, взял плащ и вышел из дому. Солнце ещё только вставало, туман висел над полями, и мир казался ненастоящим — как будто нарисованным акварелью на мокрой бумаге. Лео шёл по дороге, которую знал наизусть, и думал о том, что за семь месяцев он выучил каждую колдобину, каждый куст, каждый поворот. Он знал дорогу лучше, чем собственное лицо. Своего лица он не видел давно — в доме было только одно зеркало, в спальне, и оно потемнело от времени так, что отражало только смутный силуэт.