— Идите, Эшби. Я заполню форму Г-4 завтра.

Эшби поклонился и вышел. Лео остался один. Он подошёл к столу, взял форму Б-2, посмотрел на неё, потом смял и бросил в камин. Бумага вспыхнула, скрутилась, почернела. Но он знал, что завтра попросит новый бланк. И заполнит его. Потому что не заполнить он не мог. Что-то держало его. Что-то внутри него самого.

Месяц шёл за месяцем. Январь выдался морозный, снег скрипел под сапогами, и Лео каждый день ходил пешком в Верхние Топи — просто чтобы двигаться. Он разговаривал с арендаторами. Это были угрюмые, неразговорчивые люди, которые смотрели на него исподлобья и отвечали односложно. Они не ждали от нового лорда ничего хорошего. Прежние лорды — его отец, его дед, его прадед — ничего для них не делали. Только присылали управляющих, которые собирали ренту и требовали заполнять бумаги. Бумаг становилось всё больше. Рента всё росла, хотя урожаи падали, потому что поля истощились, а новые никто не расчищал — для расчистки новых полей требовалось разрешение лесного департамента, а лесной департамент требовал план лесонасаждений, а план требовал согласования с дорожным департаментом, потому что новые поля требовали новых дорог, а новые дороги требовали новых мостов.

Всё было связано со всем. Лео начал это видеть. Система была не просто набором дурацких правил. Это была сеть, сплетённая так тонко и плотно, что ни одно звено нельзя было вытащить, не потянув за собой десяток других. Хочешь починить мост — получи лицензию. Хочешь получить лицензию — зарегистрируй комиссию. Хочешь зарегистрировать комиссию — достань устав. Хочешь достать устав — попади в архив. Хочешь попасть в архив — дождись совета. А совет заседает раз в год. А на заседании совета нужно утвердить повестку. А чтобы утвердить повестку, нужно согласовать её с казначеем. А казначей болеет и не принимает. А когда принимает, просит заполнить формуляр. А формуляр меняется каждый год. А новый формуляр лежит в архиве.

И так до бесконечности.

В феврале Лео получил письмо от юриста, мастера Флинна. Тот наконец вернулся из своей поездки и извещал, что будет рад встретиться с лордом в любое удобное время. Лео поехал к нему на следующий же день. Контора Флинна находилась в Нижних Топях, в добротном каменном доме с зелёными ставнями. Внутри пахло табаком, сургучом и старыми книгами. Сам Флинн оказался маленьким, круглым человеком с лысиной и очками на кончике носа. Он всё время улыбался, но улыбка была какая-то профессиональная, как у дантиста, который собирается рвать зуб и заранее сочувствует вашей боли.

— Лорд Колдвелл! Какая честь! — Флинн усадил Лео в кресло, предложил трубку (Лео отказался), чай (Лео согласился). — Я слышал, вы активно взялись за дела. Похвально, похвально. Молодость, энергия. Ваш батюшка, упокой Создатель его душу, в последние годы был, скажем так, пассивен.

— Я хочу понять, что происходит с поместьем, — сказал Лео. — И почему я не могу получить доступ к архиву.

Флинн отхлебнул чай, поболтал чашкой, разгоняя чаинки. Улыбка стала чуть напряжённее.

— Архив опечатан по решению совета от двести шестьдесят первого года. Решение было принято в связи с результатами ревизии, инициированной вашим отцом.

— Что показала ревизия?

— Э-э-э... Видите ли, милорд, я не могу вам этого сказать. Результаты ревизии находятся в архиве.

Лео закрыл глаза и досчитал до десяти. Потом открыл.

— Мастер Флинн. Вы были членом совета в тот момент?

— Да. И остаюсь до сих пор.

— Значит, вы участвовали в голосовании о наложении печати.

— Да.

— Значит, вы знаете результаты ревизии.

— Знал. Двенадцать лет назад. Но протоколы заседаний совета также находятся в архиве. Без них я не могу восстановить детали. Память, знаете ли, уже не та.

Лео посмотрел на него долгим взглядом. Флинн выдержал взгляд, не отводя глаз. Его улыбка стала чуть шире.

— Мастер Флинн, — сказал Лео. — Я правильно понимаю: всё, что касается моего поместья, либо находится в архиве, либо требует архивных данных для получения, либо ссылается на документы, которые в архиве?

— В общем и целом — да. Это побочный эффект хорошего делопроизводства.

— Хорошего делопроизводства?

— Безусловно. У нас одна из лучших систем учёта в графстве. Каждый документ зарегистрирован, каждая операция задокументирована. Мы ничего не теряем. Всё хранится. Просто иногда нужно время, чтобы найти нужную бумагу.

— Но архив опечатан.

— Это временная мера. Совет собирается в мае. Осталось три месяца. Три месяца — не срок.

Лео допил чай. Чай был хороший, с бергамотом, но ему казалось, что он пьёт горячую воду с привкусом пыли. Он поставил чашку и встал.

— Я хочу, чтобы вы подготовили юридическое заключение: имеет ли лорд право вскрыть архив без решения совета в случае чрезвычайных обстоятельств.

— Каких обстоятельств? — спросил Флинн, и его улыбка наконец погасла.

— Например, если дом рушится. Или мост падает. Или арендаторы голодают.

— Это не чрезвычайные обстоятельства. Это текущее состояние. Текущее состояние регулируется плановыми процедурами.

— А что тогда чрезвычайные обстоятельства?

Флинн снял очки, протёр их платком, снова надел. Он больше не улыбался.

— Милорд, чрезвычайные обстоятельства — это, например, война. Или пожар, уничтоживший здание совета вместе со всеми членами. Или королевский указ о роспуске попечительских советов. Но последнее маловероятно. Попечительские советы учреждены королевским же указом от двести тридцать седьмого года. Чтобы их распустить, нужно отменить тот указ. А чтобы отменить указ, нужно собрать комиссию. А комиссия...

— Будет заседать десять лет, я понял, — сказал Лео.

Он пошёл к двери. У порога обернулся.

— Мастер Флинн, а вы помните, зачем вообще был создан попечительский совет? Триста лет назад, когда мой предок построил этот дом, не было никаких советов. Он просто управлял своей землёй. И был богат. Что изменилось?

Флинн посмотрел на свои руки. Потом на чашку с чаем. Потом на книжные полки, уставленные томами законов.

— Честно, милорд? Я не знаю. Я изучал этот вопрос в молодости. В архиве есть устав совета. Я читал его. Но за давностью лет я не помню формулировок. Там было что-то про «упорядочение» и «недопущение злоупотреблений». Кажется, ваш прапрадед поссорился с управляющим, и тот украл деньги. И тогда был создан совет, чтобы управляющий не мог воровать. Потом совет создал комиссию по надзору за управляющим. Потом комиссия создала подкомиссию по проверке отчётов. Потом оказалось, что отчёты слишком сложны для одного подкомиссии, и создали аудиторский отдел. А потом уже никто не помнил, с чего началось. Но к тому времени система работала. И менять её никто не захотел. Потому что менять — это риск. А рисковать никто не любит.

Лео вышел на улицу. Шёл снег. Мокрый, февральский, с дождём пополам. Он стоял на крыльце конторы Флинна и смотрел, как снежинки падают в грязь и исчезают. Ему казалось, что он сам — такая снежинка. Падает. Исчезает. И никто не замечает.

В марте пришло письмо от Элизы. Не письмо — записка. «Лео, папа расторг помолвку. Он говорит, ты никогда не вернёшься. Я выхожу за Генри Мортимера. Прощай».

Лео прочитал записку дважды. Потом положил на стол. Потом взял форму Г-4, которую он заполнял уже пятый раз — потому что каждый раз находилась ошибка, то в дате, то в написании имени, то в нумерации приложений, — и продолжил писать. У него не было времени переживать. У него было дело. Важное дело. Он должен был зарегистрировать дорожную комиссию, чтобы получить лицензию, чтобы осмотреть мост, чтобы подать заявку на ремонт, чтобы... Зачем? Он уже не помнил. Но он писал. Буквы прыгали перед глазами, рука дрожала, но он писал.

Вечером пришёл Эшби. Он принёс ужин — холодное мясо и хлеб. Лео ел, не чувствуя вкуса. Эшби стоял у стола и ждал.

— Милорд, — сказал он наконец. — Я хотел бы обратить ваше внимание на один момент.

— Какой?

— Вы работаете уже пять месяцев. За это время вы отправили тридцать семь запросов, заполнили сто двенадцать форм и получили восемь отказов и двадцать девять уведомлений о необходимости предоставить дополнительные сведения. Ни одно дело не сдвинулось с мёртвой точки. Ни одно решение не принято. Ни одна проблема не решена. Мост всё ещё сломан. Архив всё ещё опечатан. Доходы всё ещё падают.

— Я знаю, — сказал Лео.

— Я говорю это не в упрёк. Я говорю это... — Эшби запнулся. Впервые на памяти Лео он не мог подобрать слова. — Я говорю это как предупреждение. Ваш отец тоже начинал с ревизии. Он потратил на это три года. Потом он перестал. Просто перестал. И прожил ещё девять лет, не открыв ни одной папки. Он был спокойным человеком.

— Я не мой отец, — сказал Лео.

— Да, — сказал Эшби. — Пока.

Он вышел. Лео остался один. Он смотрел на стопку бумаг и думал: «Пока». Что значит «пока»? Что через три года он тоже перестанет? Или через пять? Или через десять?

Он взял перо. Обмакнул в чернила. И продолжил писать.

За окном таял снег. Где-то под полом, в темноте и сырости, разрасталась плесень. Она была невидима. Но если бы кто-то мог её видеть, он увидел бы, что её нити пронизывают весь дом. Стены, балки, перекрытия. И не только дом. Они тянулись под землёй, к конторе Флинна, к дому казначея, к департаментам графства, к канцеляриям, к архивам. Вся страна была опутана этой сетью. Тонкой, как паутина. Прочной, как сталь. И в центре этой сети сидел молодой человек, лорд трёх тысяч акров, и заполнял форму Г-4. Пятый раз.

Он не знал, что форма Г-4 — это не документ. Это нить. Ещё одна нить в сети, которую он сам плетёт вокруг себя.

Но скоро он это узнает.

Скоро он поймёт, что плесень — это не Эшби. Не Флинн. Не Грейвз. Не дорожный департамент. Плесень — это то, что заставляет его заполнять формы, когда нужно просто взять топор и вышибить дверь. Плесень — это голос внутри, который говорит: «Подожди. Ещё один документ. Ещё одна подпись. Ещё одно согласование. И тогда всё получится».

Этот голос звучал в его голове каждый день. И Лео слушал его. Потому что не слушать было страшнее. Потому что если не слушать, нужно было признать: он ничего не может изменить. И тогда — зачем всё? Зачем он здесь? Зачем он оставил Элизу, друзей, столицу? Чтобы сидеть в холодном доме и заполнять бумаги, которые ничего не решают?

Нет. Он что-то решит. Он обязательно что-то решит. Вот только заполнит форму Г-4. Потом — Б-2. Потом дождётся совета. Апрель уже скоро. В мае совет соберётся, и он получит доступ к архиву. И тогда всё изменится.

Обязательно изменится.

Свечи догорали. За окном выл ветер. Дом скрипел — тихо, вкрадчиво, миллиметр за миллиметром. Как плесень, которая растёт в темноте.

Лео писал. Буквы расплывались перед глазами. Он тёр веки и продолжал писать.

Он не знал, что май ничего не изменит.

Или знал, но не хотел себе признаваться.

Потому что признаться — значит сдаться. А сдаваться он не умел.