Лео хотел сказать: «Я возьму черновик». Но понял, что не знает, что делать с черновиком. Он не умел читать бухгалтерские книги. Отец никогда не учил его этому. Зачем? «Там всё налажено».

— Хорошо. Завтра утром.

Эшби поклонился и вышел. Его шаги стихли в коридоре, и Лео остался один в библиотеке, среди книг, которые никто не читал сто лет, и портретов, которые смотрели со стен слепыми светлыми глазами. Он сел обратно в кресло и закрыл лицо руками. Ему было двадцать три года, он был лордом трёх тысяч акров, и он не знал, сколько у него денег.

Утром выписка лежала на столе. Лист бумаги, исписанный мелким аккуратным почерком. Лео прочитал его трижды, прежде чем понял, что ничего не понимает. Там были колонки цифр, подзаголовки «Приход», «Расход», «Сальдо», но цифры не складывались. То есть они складывались, но общий итог был таким, что, судя по нему, поместье не приносило ни гроша. Хуже того — оно было должно. Долг был небольшой, но Лео не мог понять, откуда он взялся и кому.

— Эшби, — позвал он.

Управляющий возник на пороге почти мгновенно. Как будто ждал за дверью.

— Я не понимаю. Вот здесь, в графе «расходы», что значит «Содержание дорожной комиссии»? Что это за комиссия?

— Дорожная комиссия была создана в двести сорок девятом году для надзора за состоянием дорог общего пользования на территории поместья.

— Но вы вчера сказали, что дороги — это ведение графства.

— Да. Но надзор — наша обязанность. Комиссия проверяет состояние дорог и подаёт отчёты в дорожный департамент графства.

— Кто входит в комиссию?

— Председатель, секретарь, два инспектора и кучер.

— Кучер? Мой кучер?

— Да. Кучер по должности является членом дорожной комиссии, потому что он чаще всех пользуется дорогами.

Лео представил себе кучера, который вчера месил грязь у моста, и то, как он сидит на заседании и подписывает протоколы. Ему стало смешно. Но смех застрял где-то в горле.

— Сколько получают члены комиссии?

— Председатель — два с половиной золотых в месяц. Секретарь — два. Инспектора — по одному с половиной. Кучер — половину золотого.

— И сколько лет существует эта комиссия?

— С двести сорок девятого года.

Лео посчитал в уме. Семьдесят четыре года. Семьдесят четыре года люди получали деньги за то, что смотрели на дороги, которые никто не чинил.

— Ещё вопрос, — сказал он. — Что такое «компенсация за неудобства арендаторам»? Почему мы платим арендаторам? Это же они должны платить нам.

— Это временная мера, введённая советом восемь лет назад. Из-за неурожаев и плохого состояния дорог арендаторам трудно вывозить продукцию на рынок. Они терпят убытки. Чтобы они не разорились совсем и не бросили землю, совет постановил выплачивать им компенсацию из доходов поместья.

— Мы платим им за то, что они не платят нам?

— Это можно сформулировать и так. Но это социальная мера. Если арендаторы уйдут, земля зарастёт, и мы потеряем ещё больше.

Лео отложил выписку. Ему казалось, что комната слегка покачивается, как экипаж на ухабах.

— Я хочу видеть протоколы совета за последние десять лет.

— Протоколы в архиве, милорд.

— Который опечатан.

— Именно так.

Лео встал. Он вдруг ощутил страшную, почти физическую усталость. Как будто воздух в доме был густой, как сироп, и каждое движение требовало усилий. Он подошёл к окну. Дождь снова пошёл — мелкий, серый, бесконечный. Капли стекали по стеклу, оставляя грязные дорожки.

— Я хочу посмотреть архив, — сказал он, не оборачиваясь. — Прямо сейчас.

— Печать не может быть снята без решения совета.

— Кто наложил печать?

— Совет.

— Когда?

— Двенадцать лет назад. После ревизии, проведённой по распоряжению вашего отца.

Лео обернулся. Это было новостью. Отец распорядился провести ревизию? Отец, который никогда не открывал папки с отчётами?

— Зачем отец распорядился о ревизии?

— Не могу знать. Я тогда ещё не был управляющим. Я был помощником предыдущего управляющего, господина Трелони. Он умер десять лет назад.

— От чего?

— От сердца. У него было слабое сердце.

Лео снова отвернулся к окну. Он смотрел, как дождь заливает заброшенный парк, как мокнут голые ветки, как вода стекает по сломанной трубе на ступени. Ему казалось, что дом пропитан этой водой насквозь. Что она просачивается через крышу, через стены, через пол. И вместе с ней просачивается что-то ещё. Что-то, чему он пока не мог найти названия.

— Вы свободны, Эшби, — сказал он.

Управляющий поклонился и исчез.

День прошёл в каком-то тумане. Лео бродил по дому, открывал двери, заглядывал в пустые комнаты. Везде было одно и то же: пыль, паутина, запах сырости. Мебель стояла под чехлами, но чехлы сгнили и рассыпались от прикосновения. В бальной зале на паркете проступали тёмные пятна, похожие на контуры неведомых материков. На втором этаже Лео нашёл галерею с портретами — совсем древними. Лица были уже не видны, только смутные овалы, обрамлённые потускневшим золотом. Под одним портретом висела табличка: «Лорд Артур Колдвелл, Основатель». Лео долго смотрел на стёртое лицо пра-пра-прадеда. Основатель. Тот, кто построил этот дом. Тот, у кого были деньги. Тот, кто оставил своим потомкам три тысячи акров, две деревни, мельницу и винокурню. А они оставили своим потомкам — что? Сорок семь папок, которые никто не открывал?

Ночью Лео долго не мог уснуть. Ему отвели спальню на втором этаже, большую, с камином и балдахином над кроватью. Балдахин был изъеден молью. В камине дымило. Лео лежал и слушал, как дом скрипит. Старые дома всегда скрипят, это он знал. Но этот дом скрипел по-особенному — не так, как скрипит дерево от перепадов температуры, а так, как скрипит что-то живое. Что-то, что шевелится в стенах. Медленно, вкрадчиво, миллиметр за миллиметром, но непрерывно. Как плесень, которая растёт в темноте.

Лео встал босиком и подошёл к стене. В лунном свете он увидел, что обои над плинтусом пошли волнами и покрылись мелкими тёмными крапинками. Он провёл пальцем — крапинки были чуть влажные. Плесень. Обычная плесень. От сырости. Нужно просушить дом, починить трубу, наладить вентиляцию. Нужно просто взять и сделать.

Он лёг обратно и стал думать о том, что сделает завтра. Завтра он пойдёт в Верхние Топи, найдёт казначея и потребует ключи от архива. Или нет — он пошлёт кучера с письмом. Или он напишет в совет графства и потребует разъяснений по мосту. Или он сам починит эту чёртову водосточную трубу — просто возьмёт молоток и гвозди.

С этими мыслями он уснул.

На следующий день он проснулся поздно. За окном было всё то же серое небо. Он умылся холодной водой из кувшина — горячей не было, слуги сказали, что бойлер сломан, и чтобы починить бойлер, нужен мастер, а мастер уехал и неизвестно когда вернётся. Лео спустился в столовую. На столе лежала записка от Эшби: «Милорд, ввиду вашего желания ознакомиться с текущим положением дел, я взял на себя смелость подготовить перечень необходимых для этого документов. Список прилагается».

Под запиской лежал список. На трёх страницах. Пункты были пронумерованы, и в конце каждого стояла пометка о том, где можно получить данный документ. Реестр земельных угодий (архив, опечатан). Кадастровый план за последние пять лет (земельный департамент графства, запрос по форме А-7). Книга учёта арендных платежей (казначей, требуется личное присутствие). Акт оценки состояния построек (дорожная комиссия, требуется созыв комиссии, созыв — по заявке, форма Б-2). Журнал ревизии двадцатилетней давности (архив, опечатан). И так далее. Всего сорок два пункта.

Лео прочитал список. Потом ещё раз. Потом положил его на стол и стал есть холодную яичницу, которую подали слуги. Яичница была невкусная. Хлеб был чёрствый. Кофе был жидкий, почти прозрачный. Но Лео ел. Он вдруг понял, что проголодался. И ещё он понял, что список — это проверка. Эшби проверяет, насколько у нового лорда хватит терпения. И Лео решил, что терпения у него хватит. Он молод. Он полон сил. Он получит все сорок два документа, даже если для этого придётся разнести архивную дверь топором.

Он не знал тогда, что топор не поможет. Что дверь архива сделана не из дерева. Что она сделана из времени.

После завтрака он пошёл искать топор. Нашёл в сарае, ржавый, с расшатанной рукояткой. Долго точил его о камень, пока сталь не заблестела. Потом пошёл к архиву. Это была пристройка с отдельным входом, в дальнем конце восточного флигеля. Тяжёлая дубовая дверь, обитая железными полосами. На косяке — сургучная печать с оттиском герба Колдвеллов. Печать потрескалась от времени, но держалась крепко.

Лео замахнулся топором. И опустил его. Не потому, что боялся. А потому, что вдруг представил: вот он вышибает дверь, входит внутрь, достаёт бумаги. А дальше? Он прочитает их? Он поймёт, что в них написано? Он знает, что делать с этой информацией? Или он просто наделает шума, а через неделю уедет обратно в столицу, а здесь всё останется как было? Только печать будет сломана, и Эшби будет смотреть на него с молчаливым укором, и совет будет писать протокол о несанкционированном проникновении, и к следующему заседанию — в мае — будет готов ещё один документ, осуждающий действия лорда. И этот документ тоже ляжет в архив. И будет ждать следующего лорда. Или его сына. Или его внука.

Лео опустил топор. Прислонил его к стене. И пошёл обратно в дом, чтобы написать первое прошение о выдаче разрешения на доступ к архиву.

Дождь продолжался.

Прошение он писал три дня. Не потому что не умел писать. А потому что Эшби каждый день находил в тексте ошибки. Первый день: «Милорд, в прошении нужно указать точные реквизиты запрашиваемых документов. Общая формулировка все бумаги не принимается к рассмотрению». Второй день: «Милорд, в прошении нужно указать цель доступа. Без указания цели совет не имеет правовых оснований удовлетворить запрос». Третий день: «Милорд, прошение должно быть подано в трёх экземплярах, заверенных вашей личной печатью. У вас есть личная печать? Нет? Тогда нужно заказать печать. Гравер в Верхних Топях, но он сейчас болеет».

На четвёртый день Лео поехал в Верхние Топи сам. Экипаж опять застрял — на этот раз у Мельничного брода, где вода поднялась из-за дождей и перелилась через колёса. Лео вышел, перешёл брод вброд, промочив сапоги, и пошёл пешком. До деревни было две мили. Он шёл под дождём, по глинистой дороге, мимо полей, которые заросли сорняком. На полях никто не работал. Арендаторы сидели по домам и получали компенсацию.

В деревне он нашёл дом казначея. Грейвз оказался толстым человеком с одышкой, который сидел в кресле у камина и пил чай с мёдом. Пахло от него лекарствами и старым сукном. Он принял Лео радушно, усадил, предложил чаю. Когда Лео заговорил о документах, Грейвз закивал, заохал, сказал, что «всенепременно», «как только, так сразу», «дайте только срок». Но для начала нужно, чтобы лорд заполнил формуляр запроса. Формуляр — три страницы. Потом нужно, чтобы формуляр заверил управляющий. Потом — совет. Потом — матушка Абигайль, потому что она представляет арендаторов, а в документах есть их персональные данные, нужно согласие на разглашение.

— Но я лорд, — сказал Лео. — Какие персональные данные? Это мои арендаторы. На моей земле.

— Формально — да, — сказал Грейвз и отхлебнул чаю. — Но с двести пятьдесят восьмого года действует «Положение о защите персональных данных арендаторов», утверждённое советом. Оно было введено после того, как один из предыдущих лордов, кажется, ваш дядя, использовал данные о доходах арендаторов для повышения ренты. Это вызвало бунт. С тех пор — только с согласия представителя.

Лео хотел сказать, что дядя, о котором он впервые слышит, не имеет к нему отношения. Но понял, что это бессмысленно. Положение есть. Оно написано. Оно лежит где-то в архиве.

Он вернулся в дом поздно вечером, мокрый, грязный и злой. В библиотеке горела свеча. На столе лежал новый документ. «Уведомление о необходимости предоставления дополнительных сведений для рассмотрения прошения о доступе к архиву». Пять пунктов. Срок ответа — десять дней.

Лео сел за стол. Обмакнул перо. И начал писать ответ.

За окном падал дождь. В камине дымило. На стенах, под старыми обоями, медленно разрасталась плесень. Её никто не видел. Но она была повсюду.