Запах в библиотеке

Дождь шёл третью неделю. Дорогу развезло так, что копыта лошадей увязали в грязи по бабки, а колёса экипажа оставляли глубокие колеи, которые тут же заполняла рыжая вода. Лорд Лео Колдвелл смотрел на эту воду, на серое небо и на чёрные мокрые стволы деревьев, и думал о том, что похороны отца прошли слишком тихо. Отпевание закончили за двадцать минут. Священник торопился, потому что у него болела нога, и он боялся, что мост через реку смоет. Мост не смыло. Но Лео запомнил лицо отца в гробу — жёлтое, как старый пергамент, и совершенно спокойное, будто смерть была единственным делом, которое не требовало подписей.

Теперь он ехал в поместье, которое принадлежало его семье триста лет. Он никогда там не был. Отец увёз его в столицу, когда Лео было пять, и с тех пор они жили на съёмных квартирах, а поместьем управляли другие люди. «Зачем нам туда ехать? — говорил отец, когда Лео спрашивал. — Там всё работает. Есть управляющий. Есть совет. Они присылают отчёты». Отчёты действительно приходили. Раз в год. Толстые папки в серых картонных обложках, перевязанные бечёвкой, которую отец никогда не развязывал. Папки просто лежали в библиотеке, накапливая пыль, и когда отец умер, их набралось сорок семь штук.

Лео взял их с собой. Вернее, приказал упаковать в отдельный сундук, и теперь этот сундук трясло на ухабах где-то позади, в обозе. Ему казалось, что в этих папках что-то важное. Ему было двадцать три года, он только что похоронил отца, и ему хотелось разобраться в делах семьи. Он думал, что это просто. Нужно просто прочитать бумаги, понять, откуда берутся деньги и куда уходят, а потом что-то решить. Он не знал тогда, что «прочитать бумаги» — это приговор. Что с этого начинается плесень. Вернее, она начинается раньше. Но в тот момент, когда ты берёшь первую папку и развязываешь бечёвку, ты уже ступаешь на её землю.

Экипаж дёрнулся и встал. Кучер выругался сквозь зубы, слез с козел и пошёл смотреть колесо. Лео откинул кожаный полог. Пахло мокрой шерстью, конским потом и гнилью — тем особенным запахом осеннего леса, когда листья уже опали, но ещё не превратились в землю, а лежат мокрым ковром и медленно гниют, выделяя кислый, сладковатый дух. Этот запах напомнил ему о чём-то, но он не мог вспомнить о чём. Может быть, так пахло в подвале их столичного дома. А может, так пахло от отца в последние месяцы — сладко и затхло, как от старой книги, которую забыли на окне под дождём.

— Милорд, — сказал кучер, появляясь у окошка. Лицо у него было красное и мокрое, не поймёшь, от дождя или от пота. — Тут такое дело. Мост через Овражий ручей подгнил. В прошлом годе ещё крепкий был, а сейчас доски ходуном ходят. Я бы не рискнул. Можно в объезд, через Мельничный брод, но это крюк в три мили, и там глина, можем до темноты не управиться.

— А почему мост не чинили? — спросил Лео.

Кучер пожал плечами. Это был старый слуга, который возил ещё деда Лео, и на его лице читалась та особая почтительная незаинтересованность, которая бывает только у людей, проработавших в одной семье полвека. Он знал ответ, но не хотел его говорить.

— Не могу знать, милорд. Мост на балансе дорожного департамента. Наверное, заявку не одобрили.

— Какую заявку?

— На ремонт. Там процедура. Сперва осмотр, потом смета, потом утверждение. Это ж не быстро.

Лео хотел спросить что-то ещё, но закрыл рот. Он вдруг понял, что не знает, какие вопросы нужно задавать. Он вообще мало что знал о поместье, о доходах, о том, как всё устроено. Отец никогда не говорил о делах. Когда Лео спрашивал, отец отмахивался: «Там всё налажено. Не лезь. Будут деньги — будут. Не будут — значит, не судьба». И Лео не лез. Он учился фехтованию, читал книги по истории, ухаживал за дочерью судьи, пил вино с друзьями. Он жил так, как живут молодые люди, у которых есть рента и нет необходимости работать. Рента была небольшая, но на жизнь хватало. Теперь он понимал, что рента была единственным, что осталось от поместья. И он не знал, сколько ещё она будет приходить.

Они поехали в объезд. Колеса вязли в глине, лошади храпели и дёргали постромки, экипаж кренился так, что Лео несколько раз ударился плечом о стенку. Дождь то усиливался, то переставал, а потом снова начинал сыпать мелкой водяной пылью. Когда стемнело, они всё ещё были в лесу. Лео уже не смотрел в окно. Он закрыл глаза и слушал, как скрипит кожа сиденья, как хлюпает грязь под колесами, как переговариваются кучер и конюх. И вдруг экипаж выехал на открытое место, и скрип смолк.

— Приехали, милорд, — сказал кучер.

Лео вышел. Поместье Колдвеллов стояло на холме, чёрное на фоне ещё более чёрного неба. Дождь наконец перестал, и в разрыве туч показалась луна — мутная, будто затянутая бельмом. В её свете дом казался огромным и мёртвым. Три этажа, колонны, портик, два флигеля, башня с часами, которые не шли. Окна были темны, и только в одном, на первом этаже, горел тусклый желтоватый огонёк — свеча или масляная лампа, не разобрать.

— Управляющий ждёт, — сказал кучер. — Я послал мальчишку вперёд, когда мы ещё из города выезжали. Должен был предупредить.

— Хорошо, — сказал Лео.

Он пошёл к дому. Гравий на дорожке был покрыт слоем грязи и прошлогодних листьев. Кусты вдоль фасада разрослись так, что ветки царапали одежду. Лео заметил, что водосточная труба оторвалась и висит на одном гвозде, и вода с крыши льётся прямо на ступени парадного входа. Ступени позеленели от сырости. Перила шатались.

Дверь открыл человек в чёрном сюртуке, высокий, сухой, с длинным лицом, которое казалось сложенным из одних вертикальных линий — нос, брови, складки у рта. Ему было лет шестьдесят. У него были седые волосы, зачёсанные назад, и глаза такие блёклые, будто их выцветили за долгие годы в полутьме конторы. Он поклонился ровно настолько, насколько требовали приличия, но не глубже.

— Лорд Колдвелл. Добро пожаловать в родовое гнездо. Я — Эшби, управляющий. Служу вашей семье тридцать восемь лет. Соболезную вашей утрате.

— Благодарю, — сказал Лео.

Он вошёл. В холле было темно, пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё — той самой сладковатой гнилью, которую он чувствовал в лесу. На стенах висели портреты предков, но лица были такие тёмные от копоти и времени, что разобрать черты было невозможно. Только глаза — на всех портретах глаза были написаны светлой краской, и они блестели из темноты, будто следили за вошедшим. Лео стало не по себе.

Эшби провёл его в библиотеку. Это была большая комната с камином, в котором еле тлело сырое полено, и стенами, заставленными книгами. Книги были старые, кожа переплётов растрескалась, золотое тиснение осыпалось. Посреди комнаты стоял массивный дубовый стол, и на нём — свеча в медном подсвечнике, чернильница, стопка чистой бумаги и папка. Одна. Коричневая, затрёпанная по краям.

— Я подготовил краткий отчёт о состоянии дел, — сказал Эшби. — Если позволите, я изложу основные пункты.

— Давайте, — сказал Лео. Он сел в кресло, которое оказалось жёстким, как дерево, и холодным. Кожа обивки потрескалась, и из прорех лез конский волос.

Эшби открыл папку, но заглядывать в неё не стал. Видимо, он знал содержимое наизусть.

— Поместье Колдвелл, общая площадь три тысячи двести акров. Лесные угодья, пахотные земли, две деревни — Верхние Топи и Нижние Топи, мельница, кузница, винокурня. Винокурня не работает с прошлого года, потому что сломалась перегонная труба, а мастер, который её чинил, умер, и нового пока не нашли. Мельница работает, но жернова износились, мука идёт грубого помола, продаём по сниженной цене. Кузница работает, кузнец есть, но ему семьдесят два года, и он почти ослеп. Арендаторы платят ренту, но в этом году недоплатили тридцать два процента — неурожай, видите ли, и ещё ливнями смыло мост через Овражий ручей, так что возить зерно на рынок неудобно. В целом доходы падают последние двенадцать лет. Расходы стабильны. Жалованье персоналу, содержание дома, налоги в корону.

— Подождите, — сказал Лео. — Вы сказали, мост через Овражий ручей смыло. А кучер говорит, что он стоит, но подгнил. И его не чинят, потому что заявку не одобрили.

Эшби помолчал. Его лицо не изменилось, но Лео показалось, что воздух в комнате стал чуть холоднее.

— Кучер мог ошибаться, — сказал управляющий. — Кучер не обязан знать точное состояние инфраструктуры. Мост действительно повреждён. Заявка на ремонт подана. Она проходит согласование.

— Где?

— В дорожном департаменте. Это департамент графства, не наш. Мы не можем влиять на их решения.

— Но мост наш? На нашей земле?

— Формально — да. Но дорога, которая через него проходит, является дорогой общего пользования и находится в ведении графства. Соответственно, ремонт моста — обязанность дорожного департамента. Мы можем только ходатайствовать.

— И вы ходатайствовали?

— Разумеется. В установленном порядке. Ответ пока не получен.

Лео потёр переносицу. У него начинала болеть голова — то ли от запаха в библиотеке, то ли от манеры Эшби говорить. Управляющий излагал факты так, будто каждое слово было кирпичом, который он аккуратно кладёт в стену. Стена получалась ровная и глухая.

— Хорошо, — сказал Лео. — Давайте я посмотрю бумаги. Полные отчёты. За последние, скажем, три года.

Эшби чуть заметно поджал губы.

— Боюсь, это невозможно.

— Почему?

— Полные отчёты находятся в архиве. Архив опечатан. Для доступа требуется разрешение.

— Чьё?

— Попечительского совета поместья.

— Я лорд этого поместья. Я наследник. Разве моего разрешения недостаточно?

— Вы лорд, безусловно. Но Попечительский совет был учреждён ещё вашим прадедом в двести тридцать седьмом году по старому стилю. В уставе сказано, что все финансовые документы находятся в ведении совета и могут быть предоставлены лорду только по запросу, утверждённому советом.

Лео уставился на него. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы переварить услышанное.

— То есть я не могу посмотреть свои собственные отчёты?

— Можете. Но для этого нужно подать запрос.

— Кому?

— Совету. Он собирается раз в год. Ближайшее заседание — в мае.

— Сейчас октябрь.

— Совершенно верно.

Лео встал. Подошёл к камину. Полено наконец разгорелось, но тепла от него почти не было, только дым, который уходил в трубу с тихим воем. Лео смотрел на огонь и считал про себя до десяти, как учил его отец, когда злился. «Досчитай до десяти, — говорил отец. — Если не поможет — до ста». Отец вообще редко злился. Он был спокойным человеком. Слишком спокойным. Теперь Лео понимал, что это было не спокойствие. Это была усталость. Отец знал то, чего Лео ещё не знал.

— Эшби, — сказал Лео, не оборачиваясь. — Я правильно понимаю: чтобы узнать, почему у меня нет денег, я должен попросить разрешения у людей, которые эти деньги тратят?

— Это упрощённая трактовка, милорд. Совет не тратит деньги. Совет контролирует отчётность.

— Кто входит в совет?

— Я, как управляющий. Господин Грейвз, казначей. Матушка Абигайль, представитель арендаторов. И мастер Флинн, юрист.

— Я хочу их видеть. Завтра. Всех.

Эшби поклонился.

— Я разошлю уведомления. Но должен предупредить: мастер Флинн сейчас в отъезде. Он ведёт дело в суде графства. Матушка Абигайль болеет. Господин Грейвз будет рад вас принять, но его контора находится в Верхних Топях, и дорога туда сейчас в отвратительном состоянии. Потребуется время.

— Сколько?

— Полагаю, недели две-три. Если повезёт с погодой.

Лео досчитал до ста. Потом до двухсот. Потом повернулся. Эшби стоял всё в той же позе — ровно, руки по швам, папка прижата локтем к боку. Его лицо по-прежнему ничего не выражало.

— Хорошо. Пока я жду, я хочу осмотреть поместье. Земли, постройки, деревни. И я хочу видеть текущие счета. Не архив, не отчёты за три года — просто текущее состояние. Сколько денег в кассе? Каковы долги? Кому мы должны и сколько?

— Текущие счета веду я. Я могу подготовить выписку.

— Дайте сейчас.

— Сейчас черновик, — сказал Эшби и чуть покрепче прижал папку локтем. — Я приведу цифры в порядок и представлю завтра утром.