Первым пошёл Овца 1. Самый старый. Ему было, наверное, за пятьдесят, но выглядел он на семьдесят. Согбенный, с узловатыми руками, с седой щетиной на подбородке. Он взял камень из кучи. Постоял. Посмотрел на Пастуха. Пастух кивнул.

Камень упал в первый чан. Чужачка.

Овца 2, отец Бена, прошёл, не поднимая глаз. Его камень упал туда же.

Овца 3, тот, что говорил с ней у ворот в первый день, бросил камень в первый чан. Но рука его дрогнула. Камень звякнул о край и раскололся. Пастух пометил что-то в уме.

Овца 5 — молодая женщина со шрамом под глазом — бросила камень во второй чан. Бунтарь. Бен вздрогнул. Овца 6, её муж, бросил в первый. Чужачка.

Овца 7 — тот, что говорил с Беном о дочери, — долго стоял с камнем в руке. Смотрел на чаны. На Пастуха. На свои ноги. Потом камень упал в первый чан. Чужачка. Проходя мимо Бена, он прошептал, едва шевеля губами: «Прости».

Овца 8, кузнец, здоровый мужчина с чёрными от сажи руками, бросил камень в первый чан не глядя. Овца 9 — та, что говорила с Беном ночью, — подошла к чанам. Она смотрела на камни в первом чане, и лицо её было белое, как известь. Она разжала пальцы. Камень упал во второй. Бунтарь. Пастух прищурился. Овца 10, её муж, молодой парень с затравленными глазами, бросил в первый. Жена посмотрела на него с презрением. Он не поднял глаз.

Овца 11 — женщина в возрасте, с седыми волосами, выбившимися из-под платка, — бросила камень в первый чан. Овца 12 — пожилой мужчина, хромой, с палкой — бросил во второй. Бунтарь.

Остался Бен.

Он стоял, и верёвка на запястьях намокла от пота. Камни в его чане уже лежали: три штуки. В чане Чужачки — семь. Один камень ещё не брошен. Его камень. Если он бросит в первый чан, всё кончено: восемь против трёх, жертва определена. Если во второй — четыре против семи, всё равно она. Если в третий — назвать имя, — он может назвать Пастуха, и это ничего не изменит, его просто поднимут на смех, или на нож.

— Бросай, — сказал Пастух. — Твой черёд.

Бен взял камень. Камень был гладкий, прохладный, тяжёлый. Он посмотрел на Журналистку. Она смотрела на него. Глаза её говорили: «Не бойся. Делай, что должен». Но он не знал, что должен. Он вообще ничего не знал.

Он подошёл к чанам.

И бросил камень мимо.

Камень ударился в глиняный край, отскочил и покатился по земляному полу. Все замерли.

— Что это? — спросил Пастух. Голос был шёлковый, опасный. — Ты отказываешься голосовать?

— Я не могу, — сказал Бен. Губы у него дрожали. — Я не могу выбирать, кого убить. Это неправильно.

— Неправильно? Ты, червь, указываешь Господу, что правильно? Ты, которого я вырастил, накормил, научил молитвам?

Пастух шагнул к нему. Каждый шаг отдавался в земляном полу. Овцы расступились. Бен стоял, не в силах двинуться.

— Ты думаешь, твой отказ что-то меняет? — тихо сказал Пастух, приблизив лицо к его лицу. — Ты думаешь, если ты не бросишь камень, ты чист? Ты грязнее всех. Они хотя бы честны в своём страхе. А ты — ты предатель. Ты предал стадо дважды. Сначала — помогая ей. Теперь — отказываясь подчиниться.

Он отступил и обратился ко всем.

— Голосование окончено! — провозгласил он. — Жертва выбрана. Чужачка. Но Бунтарь не останется без наказания. Он будет смотреть. Он будет смотреть, как умирает та, кого он пытался спасти. И будет знать: её кровь — на его руках. И ваша тоже. Потому что вы выбрали.

Он поднял посох и ударил им о помост. Глухой звук разнёсся под сводами.

— Готовьте жертву! — приказал он.

Журналистку поволокли к помосту.

Она не кричала. Она боролась молча, яростно, пытаясь вырвать руки, лягаясь, кусаясь. Овца 8, кузнец, получил удар пяткой в колено и выругался сквозь зубы. Но их было много, а она одна. Её бросили на помост. Запястья и лодыжки привязали к тем же кольцам, к которым три дня назад была привязана Овца 4.

Бен стоял в десяти шагах. Двое держали его за плечи. Заставляли смотреть.

Пастух снял передник. Под ним была всё та же белая рубашка, но теперь она казалась погребальным саваном. Он достал нож. Тот самый, с костяной рукоятью. Подошёл к Журналистке.

— Ты говорила, что мой Бог — психопат, — сказал он негромко, почти интимно. — Ты ошибаешься. Мой Бог — справедлив. Он даёт выбор. Ты выбрала прийти сюда. Ты выбрала говорить. Ты выбрала бежать. Ты выбрала бунтовать. Каждый раз тебе давали выбор, и каждый раз ты выбирала смерть. Так кто здесь психопат, дитя?

— Ты, — прохрипела она. — Ты и твой бог. Вы оба.

Он улыбнулся печально и поднял нож.

И тогда она закричала. Но не от страха.

— Сейчас! — крикнула она. — Сейчас, или никогда!

Где-то сзади, в толпе Овец, что-то хрустнуло. Короткий вскрик. Звук падающего тела.

Овца 9 стояла над упавшим Овцой 7, и в руке у неё был камень — тот самый, который она не бросила в чан, а спрятала в складках платья. Она ударила его в висок. Он рухнул, как мешок с зерном.

— Что ты делаешь?! — заорал Пастух, поворачиваясь.

И тут началось.

Овца 3, тот, что с верёвкой на поясе, бросился к нему. Не на Пастуха — на Журналистку. Он резал верёвки на её запястьях тем самым ножом, который она просила у Овцы 9 через записку — кухонным ножом, украденным из общей столовой. Он передал его ей.

— Ты с ума сошла, — шептал он, пиля верёвку. — Мы все умрём.

— Лучше умереть, — сказала она и села, растирая руки.

Пастух стоял у помоста и смотрел. Лицо его было страшно. Не гнев — изумление. Так смотрит хозяин на взбесившийся скот. Так смотрит бог на восставшую тварь.

— Остановитесь, — сказал он. — Остановитесь, и я прощу. Остановитесь, и наказания не будет. Только она. Только чужое. А вы — мои. Вы моё стадо. Я ваш Пастух.

Овцы замерли.

Привычка была сильнее страха. Сильнее ярости. Привычка подчиняться. Привычка верить, что Пастух знает лучше. Что Пастух — отец. Что Пастух — путь.

Журналистка спрыгнула с помоста. Нож она держала обеими руками. Лезвие дрожало.

— Вы слышите его? — крикнула она. — Он говорит «моё стадо», как говорят «мой скот». Вы для него скот. Вы для него вещи. Он убил мать этой девушки. Он убьёт её дочь. Он будет убивать, пока вы позволяете. Сколько ещё? Сколько имён вы закопаете, прежде чем поймёте: он не Бог. Он просто человек. Человек из плоти и крови. Человек, который боится. Посмотрите! Посмотрите на него сейчас!

Пастух действительно боялся. Впервые. На его лбу выступил пот. Он держал нож перед собой, но рука дрожала. Он не был воином. Он был мясником. Он привык резать связанных.

— Убейте её, — приказал он. — Убейте её, и всё будет как прежде. Я обещаю. Я обещаю год без жертв. Два года. Только убейте её.

Никто не двинулся.

— Я ваш Пастух! — закричал он. — Я помазанник Божий! Я говорю от Его имени! Кто против меня — против Него!

И тут Бен, стоявший в стороне, сделал шаг вперёд.

— Ты не от имени Бога, — сказал он тихо. — Бог не убивает детей. Бог не режет матерей. Ты — просто человек. Ты — злой человек. И ты — старый. Ты скоро умрёшь. И тогда мы будем свободны.

— Свободны? — Пастух расхохотался. Это был страшный смех, лающий, почти собачий. — Вы думаете, если убьёте меня, вы станете свободны? Глупцы. Вы — Овцы. Вы не умеете быть свободными. Вы сдохнете без Пастуха. Или найдёте нового. Хуже меня. Гораздо хуже. Потому что я хотя бы любил вас. По-своему, но любил. А новый будет просто голоден.

— Заткнись, — сказала Овца 9 и шагнула к нему.

Он взмахнул ножом. Она отшатнулась. Но сзади на него навалился Овца 8, кузнец, обхватил за плечи. Пастух ударил его ножом в бедро. Кузнец взвыл, но не отпустил. Тогда подоспел Овца 3, ударил Пастуха в руку — нож выпал, звякнул о землю. Потом подоспели другие. Не все. Только четверо. Остальные жались к стенам, смотрели, не вмешивались.

Его повалили на землю. Он бился, кричал, выкрикивал проклятия на том древнем языке, на котором пел молитвы. Потом на него упала тень.

Журналистка стояла над ним с камнем.

— Это за Овцу 4, — сказала она и опустила камень.

— Это за Бена.

— Это за всех, кого ты убил.

— Это... просто потому, что ты чудовище.

Камень поднимался и опускался. Крови было много. Она текла по земляному полу, смешиваясь с пылью. Овцы смотрели. Кто-то плакал. Овца 1 упал на колени и шептал молитвы. Овца 7 держался за разбитую голову и не понимал, что произошло.

Наконец она остановилась. Камень выпал из рук. Она стояла над телом, тяжело дыша, вся забрызганная.

— Всё, — сказала она. — Конец. Вы свободны.

Тишина.

Потом Овца 1 поднял голову и спросил дрожащим голосом:

— Что теперь?

Никто не знал.

Бен смотрел на тело Пастуха. Он лежал на спине, раскинув руки, лицо превратилось в кровавую маску. Посох валялся рядом. Белая рубашка стала красной. Он был похож на свои жертвы. Он был просто человек.

— Мы должны уйти отсюда, — сказала Журналистка. — Все. Собрать еду, воду. Идти к трассе. Вызвать полицию. Вы свободны.

— Свободны, — повторила Овца 5. Она попробовала слово на вкус. Оно было незнакомое.

— Я не уйду, — сказала вдруг Овца 12, хромая. — Здесь моя земля. Здесь дом. Куда я пойду? Я старый.

— И я не уйду, — сказала Овца 11. — Там, в миру, нас посадят в тюрьму. Мы убивали. Мы все убивали. Мы держали жертв. Мы голосовали. Мы соучастники.

— Но вы же не виноваты! — воскликнула Журналистка. — Он заставлял вас.

— Заставлял? — Овца 3 покачал головой. — Я сам бросил камень в твой чан. Час назад. Никто не держал мою руку.

Она замолчала. Ей нечего было возразить.

Ночь прошла в спорах.

Они сидели в общей столовой, при свечах. Тело Пастуха оставили в сарае. Никто не хотел к нему прикасаться. Никто не решался вымыть пол.

Они спорили до рассвета. Уходить или остаться. Звать полицию или хоронить молча. Что делать с детьми, с хозяйством, с оружием, с ножами.

Где-то под утро Овца 2, отец Бена, сказал:

— Нам нужен новый Пастух.

Журналистка вскинулась:

— Вы что, не поняли? Не нужно никакого Пастуха. В этом весь смысл. Вы сами. Сами решайте.

— Мы не умеем, — сказал он просто.

— Научитесь.

— Легко сказать. — Он посмотрел на неё воспалёнными глазами. — Ты завтра уйдёшь. Напишешь свою статью. Получишь премию. А мы останемся. Нам жить. Нам растить детей. Кто нас защитит? Кто нас накормит? Кто скажет, что правильно?

— Правильно — не убивать.

— А что, если придёт голод? А если придёт чума? А если кто-то согрешит? Кто решит, что делать?

— Суд. Собрание. Голосование.

— Мы голосовали сегодня. Мы выбрали тебя. — Он опустил глаза. — И мы бы смотрели, как тебя режут, если бы ты сама не...

Он не договорил.

Журналистка обвела взглядом лица. Усталые, испуганные, пустые. Она поняла: они не готовы к свободе. Свобода для них — пропасть. Пастух сорок лет вбивал в них одно: вы ничто. Вы скот. Вы не можете без меня.

И теперь он мёртв, но его слова живы. Его голос звучит в каждом из них.

— Дайте мне день, — сказала она. — Один день. Я напишу правила. Законы. Как управлять фермой без Пастуха. Справедливо. Без жертв.

Она пошла в свою комнату. Бен пошёл за ней.

— Ты правда думаешь, что можно без Пастуха? — спросил он тихо.

— Можно. Нужно. Иначе всё это было зря.

— А если завтра утром кто-то наденет его передник? — тихо спросил он.

Она резко обернулась. Бен смотрел на неё серьёзно, без страха.

— Этого не будет, — сказала она.

— Ты так уверена?

— Я прослежу. Я останусь, пока они не привыкнут. Неделю. Месяц.

— Месяц — не навсегда.

— Ты просто устал. Иди спать.

Он ушёл. Она села за стол и начала писать на обрывках бумаги, найденных в комнате Пастуха. Правила. Законы. «Статья 1. Никто не имеет права лишать жизни другого человека». Рука дрожала.

Где-то в сарае, в темноте, тело Пастуха лежало в луже собственной крови. И когда луна зашла за тучи и стало совсем темно, скрипнула дверь. Кто-то вошёл в сарай — тихо, крадучись. Постоял над телом. Наклонился.

Когда луна вышла снова, тело Пастуха лежало иначе. Передник исчез. Посох исчез. Исчез и нож с костяной рукоятью.

А на рассвете, когда Журналистка заснула над своими законами, в дверь её комнаты постучали. Громко. Властно.

— Кто там? — спросила она спросонья.

Голос из-за двери ответил. И сердце её остановилось на миг, потому что голос был низкий, спокойный, наставительный.

Голос Пастуха.

— Благословен новый день, — сказал он. — Выходи на молитву.

Так кончается вторая глава.

Ибо стадо, оставшись без пастуха, рассеивается, но приходит другой пастух, и не узнают овцы лица его, ибо маска одна, а носящие её — многи.

Псалом 49:21 — «Ты это делал, и Я молчал; ты подумал, что Я такой же, как ты. Но Я обличу тебя»