Завет Травы

Земля была суха и потрескалась, как губы мертвеца.

Дорога перестала быть дорогой пять миль назад. Сначала асфальт пошёл трещинами, потом ямами, потом исчез совсем, растворился в рыжей пыли, которую ветер гнал с востока, с холмов, похожих на спины спящих быков. Пыль забивалась в радиатор, в воздушный фильтр, в горло.

Журналистка остановила машину, когда стрелка температуры поползла вправо, к красной черте, и заглушила двигатель. Тишина ударила по ушам, как ладонью. Только ветер. Только сухая трава, трущаяся сама о себя.

Она вышла. Каблук сразу ушёл в пыль на дюйм. Она сняла туфли, поставила их на сиденье, достала телефон. Сети не было. Не просто «одно деление» — пусто, крестик, мёртвый экран. Она подняла телефон над головой, покрутила, как антенну, хотя знала, что это бесполезно. Села обратно в машину. Попробовала завести. Стартер крутил медленно, умирая. Аккумулятор садился.

Она закрыла глаза и сосчитала до десяти.

Открыла.

Ничего не изменилось.

Дорога уходила вперёд, в ложбину между холмов, и там, в трёх милях, если верить карте-трёхлетке из бардачка, должно было быть что-то. Ранчо. Заправка. Может быть, телефон. Она взяла бутылку воды, сделала глоток, сплюнула пыль. Пошла пешком.

Пыль была везде. Она набивалась между пальцев ног, сухая и тёплая, как зола. Журналистка шла по колее, и колея была глубокая, с осыпающимися краями — кто-то ездил здесь часто и на тяжелой машине. Грузовик. Трактор. Что-то, что оставляет след.

Солнце стояло прямо над головой, белое, безжалостное. Она пожалела, что не взяла шляпу. Пожалела, что вообще поехала этой дорогой. Срезала по совету заправщика в последнем городе. «Так быстрее», — сказал он. «Если не сломаешься», — не сказал он.

Она шла час.

Потом увидела забор.

Забор был высокий, футов десять, из колючей проволоки, натянутой в три ряда поверх деревянных столбов. Столбы были грубо отёсаны, вбиты в землю глубоко, с подкосами. Проволока была старая, ржавая, но крепкая. Она шла вдоль дороги и уходила в холмы справа и слева, насколько хватало глаз. Забор огораживал огромный кусок земли. Или запирал кого-то внутри.

Журналистка остановилась. Инстинкт — журналистский, старый, который не заглушить усталостью — велел смотреть и запоминать. Забор. Отсутствие указателей. Отсутствие почтового ящика, номера, таблички «Частная собственность». Просто забор.

Дорога упиралась в ворота.

Ворота были железные, сваренные из труб и листов металла, крашеные когда-то в зелёный, теперь облупившиеся до рыжего. На воротах висел замок. Большой амбарный замок, но он был открыт и висел в петле.

За воротами, в полумиле, стояла ферма.

Ферма была похожа на крепость. Главный дом — двухэтажный, из потемневшего дерева, с крышей, крытой листами жести, с трубой, из которой поднимался дым. Вокруг дома — амбары, сараи, загоны. Красные стены, белые рамы, но краска давно облупилась, и всё сливалось в один цвет пыли и старости.

Люди двигались по двору. Много людей. Они шли цепочкой, неся корзины. Одинаково одетые. Серое. У всех серое.

Она толкнула створку ворот. Та открылась с тяжёлым скрипом, который разнёсся по всей долине.

Люди во дворе замерли. Все сразу. Как птицы, когда хлопнешь дверью.

Они смотрели на неё. Их было много. Мужчины, женщины. Серые рубахи, серые штаны, серые платья до земли. Босые ноги. Грязные ступни. У мужчин — бороды, короткие, запущенные. У женщин — платки на головах, из той же серой ткани. Лица загорелые, худые, одинаковые.

Она подняла руку. Открытая ладонь. «Я не враг».

— Моя машина сломалась, — сказала она громко. — Там, за холмами. Мне нужен телефон. Или механик.

Люди не двигались.

— Вы меня понимаете? — спросила она. — Я говорю по-английски. Просто машина сломалась.

Из толпы вышел мужчина. Он был выше остальных, шире в плечах, но так же худ. На поясе у него висел моток верёвки. Он подошёл ближе. Остановился в десяти шагах. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и смотрели так, словно он видел что-то позади неё, что-то, чего ей не дано было видеть.

— Уходи, — сказал он тихо. — Сейчас же.

— Мне нужна помощь.

— Здесь нет помощи. Уходи.

— Мой телефон не работает. Дайте мне позвонить, и я уеду.

Мужчина посмотрел на небо. Потом на дом. Потом снова на неё.

— Ты не понимаешь. Уходи, пока можешь.

Она стояла босая в пыли, со сбитыми ногами, и смотрела на него, и злилась. Она проделала такой путь. Она не собиралась уходить.

— Я хочу поговорить с владельцем.

Мужчина отступил на шаг.

— Ты говоришь с Овцой, — сказал он. — А хочешь говорить с Пастухом.

— Мне всё равно, как вы себя называете. Мне нужен телефон.

— Пастух услышал тебя.

Голос пришёл откуда-то из тени дома. Мужчина вздрогнул. Все вздрогнули. Цепочка людей сжалась, как сухой лист в огне.

На крыльцо вышел человек.

Он был одет не в серое. Чёрные брюки, заправленные в сапоги. Белая рубашка, застёгнутая до горла, несмотря на жару. И поверх рубашки — кожаный передник, длинный, до колен, промасленный, местами тёмный от засохших пятен. Руки у него были большие, жилистые, с коротко остриженными ногтями. В одной руке он держал посох — длинную палку из тёмного дерева, отполированную до блеска в том месте, где ложилась ладонь. Посох был окован медью на конце, и медь блестела на солнце, как золото.

Но лицо.

Лицо было главным.

Оно было старым и молодым одновременно. Гладкая кожа, почти без морщин, но что-то в выражении — вечная усталость, вечная скука, вечное знание. Глаза светлые, как у того мужчины, но другой породы. У мужчины были глаза скота. У этого — глаза волка. Или чего-то хуже, чем волк. Чего-то, что не убивает сразу.

У него не было бороды. И волосы были короткие, седые, аккуратно подстриженные. Углы губ чуть приподняты, но не в улыбке. В презрительном удовлетворении. Так человек смотрит на насекомое, которое ведёт себя именно так, как он предсказал.— Дитя, — сказал он. Голос был тихим, но каждый слог падал в тишину, как камень в колодец. — Ты стоишь на освящённой земле.

Потом была комната.

Её привели в дом. Не тащили, не толкали — просто Пастух кивнул, и цепочка разомкнулась, и она пошла сама, потому что выбора не было. Телефона не было. Машина не заводилась. До города — шестьдесят миль. Она пошла.

Комната была на втором этаже. Небольшая, но чистая. Белёные стены. Узкая койка с серым одеялом. Стол. Кувшин с водой. Лампа с керосиновой горелкой. Икона в углу. От иконы пахло маслом, горьким и густым. На иконе был изображён человек с посохом, стоящий над стадом. Лицо стёрлось.

— Отдыхай, — сказал Пастух с порога. — Завтра поговорим о твоей машине. Сегодня поздно. Еду принесут.

И дверь закрылась.

Замка не было. Но она слышала, как он стоит за дверью, не двигаясь. Дышит. Или не дышит. Трудно сказать. Дерево было толстое, звуки тонули в нём.

Она села на койку. Пружины скрипнули. Где-то внизу, в доме, скрипнуло что-то ещё, как эхо. Дом слушал.

Она подошла к окну. Окно выходило во двор. Солнце садилось, и длинные тени ползли от амбаров, от забора, от людей. Люди всё ещё были во дворе. Они стояли на коленях полукругом. Пастух шёл между ними. Он останавливался перед каждым, клал руку на голову и что-то говорил тихо, почти шёпотом. Слова тонули в расстоянии, но она видела, как люди вздрагивали, когда он прикасался к ним. Как напрягались их плечи. Как они сдерживали желание отшатнуться и не смели.

Она насчитала двенадцать человек. Семь мужчин, пять женщин. Разного возраста. Старшему, наверное, было под шестьдесят, хотя точный возраст трудно было угадать на таком лице — стёртом, как икона. Младшему — может быть, шестнадцать. Мальчик с длинными руками и выпирающими ключицами стоял последним в ряду и дрожал, когда Пастух приблизился.

Она думала о том, что видит.

Культ? Коммуна? Закрытая религиозная община? В Штатах их полно, особенно в глуши. Амиши, мормоны-фундаменталисты, кто-то ещё, кто ушёл от мира и живёт по своим законам. Ничего необычного. Полигамия, патриархат, строгие правила. Обычная история для провинциальной газеты.

Но что-то было не так. Что-то в том, как они стояли на коленях в пыли, босые, в одинаковом сером, и ждали прикосновения.

Она отошла от окна.

Еду принесла женщина. Постучала, вошла, не поднимая глаз. Поставила на стол миску с похлёбкой, ломоть хлеба, кружку воды. Развернулась уйти.

— Как тебя зовут? — спросила Журналистка.

Женщина замерла у двери. Ей было лет тридцать. Лицо бледное, без следов косметики, без следов улыбки. Под левым глазом — тонкий шрам, старый, побелевший.

— У нас нет имён, — сказала она. — Я Овца.

— Это не имя.

— Это всё, что у меня есть.

— Ты здесь родилась?

Молчание.

— Тебя сюда привезли? Ты можешь уйти?

Женщина резко вскинула голову. В глазах был страх, но не перед вопросом. Другой страх.

— Не спрашивай, — сказала она шёпотом. — Не говори со мной. Ты не понимаешь. Ты гостья. Завтра уедешь. А мы остаёмся. Не делай нам хуже.

И вышла.

Журналистка поела. Похлёбка была горячая, с овощами и чем-то вроде козлятины. Хлеб — грубый, но свежий. Вода пахла железом. Она поела, потому что была голодна, и потому что тело требовало, и потому что надо было думать. Думать на пустой желудок трудно.

Она легла на койку, не раздеваясь. Смотрела в потолок. Потолок был из грубых досок, между ними — паутина, старая, запылённая. В углу, у иконы, трепетала лампада. Масло потрескивало. Тени метались.

Где-то в доме запели.

Голоса были тихие, монотонные. Они тянули одну ноту, потом другую, чуть выше, и это было похоже на ветер в трубе. Слов она не разбирала. Может быть, слов и не было — только звук. Только молитва без содержания, форма без смысла.

Она закрыла глаза.

Утром она уйдёт. Найдёт телефон. Или пойдёт пешком до шоссе. Шестьдесят миль — это два дня. С водой можно. Она уже делала такое в Андах, когда делала репортаж о кофейных плантациях. Выживала.

Она заснула под пение, и ей снилась вода.

Утро началось с колокола.Не церковного — грубого, железного, подвешенного на столбе во дворе. Глухой удар, другой, третий. Металл бился о металл, и звук был тревожный, не благовест — набат.

Она проснулась, села, нащупала туфли. Пыль на полу была холодной. Светало. За окном — серое небо, ещё без солнца, но уже светлое, как разбавленное молоко.

Она спустилась вниз. Лестница скрипела под каждым шагом. Внизу была большая комната — общая столовая. Длинный стол, лавки. Стены увешаны высушенными травами, пучками полыни и шалфея. Пахло дымом, старым деревом и ещё чем-то — сладковатым, тошнотворным.

Люди уже сидели за столом. Все двенадцать. Прямые спины, руки на коленях. Перед каждым — миска и ломоть хлеба. Никто не ел. Пастуха не было.

Она села на свободное место, с краю. На неё не смотрели. Смотрели в свои миски.— Где Пастух? — спросила она.

Никто не ответил.

— Он ест с вами?

Тишина.

Овца справа от неё — мужчина с седыми висками, тот, что говорил с ней у ворот — чуть заметно покачал головой. Не отрицание. Предупреждение.

Тяжёлые шаги раздались откуда-то снаружи, с крыльца. Потом дверь открылась, и вошёл Пастух.

Он был в том же переднике, что и вчера. Только теперь на переднике она увидела свежие пятна. Тёмные, влажные. Он снял перчатки — длинные кожаные перчатки до локтя — и положил их на скамью у двери. Потом подошёл к столу и сел во главе.

— Благословен день, — сказал он негромко. — Благословен труд. Благословенна жертва.

— Благословенна жертва, — повторили все двенадцать голосов хором, и Журналистка вздрогнула, потому что это было как одна машина, одна глотка, одно существо из двенадцати голов.

— Ешьте, — сказал Пастух. И все начали есть, одновременно, как по команде.

Она тоже ела. Хлеб. Вода. Внутри всё сжималось, но она заставляла себя жевать и глотать. Надо было держать лицо.

— Сегодня я посмотрю твою машину, — сказал Пастух, не глядя на неё. — После утренней молитвы. Молитва — сначала. Машина — потом.

— Спасибо, — сказала она. — Я ценю гостеприимство. Но мне нужно уехать как можно скорее. У меня сроки. Я журналист.

Впервые он поднял на неё глаза. Медленно, как поднимают ружьё.

— Журналист, — повторил он. — Ищущая. Свидетельствующая. Записывающая. Хорошо. Ты увидишь молитву. Ты запишешь.

Это не было предложением.

— Я не...

— Ты увидишь молитву, — сказал он. Голос не изменился. Те же тихие ноты, то же назидательное спокойствие. Но что-то в комнате сжалось. Люди за столом перестали жевать. Мгновение висело в воздухе, как нож.

— Хорошо, — сказала она. — Я увижу.

Молитва проходила в сарае.

Сарай был самый большой из всех построек, дальний от дома, почти у самого забора. Высокий, без окон, с широкими воротами, распахнутыми настежь. Внутри пахло сеном, животными, кровью. Земляной пол был утоптан до твёрдости камня. Вдоль стен стояли деревянные скамьи. В центре — возвышение, деревянный помост, покрытый грубой серой тканью.

На возвышении лежала Овца.

Женщина. Та, что приносила еду вчера вечером.

Она лежала на спине, раскинув руки, и её запястья и лодыжки были привязаны к кольцам, вбитым в помост. Рот был завязан полосой серой ткани. Глаза открыты, и в них стоял ужас, но ужас был не свежий. Ужас был старый, устоявшийся, как вода в цистерне. Она ждала этого. Она знала.

Вокруг помоста стояли Овцы. Все одиннадцать. Лица белые, как известь на стенах.

Пастух стоял у изголовья. Он снял передник и остался в белой рубашке. В руках у него был нож — длинный, изогнутый, с костяной рукоятью. Лезвие блестело в свете масляных ламп, развешанных по стенам. Он поднял нож над головой.

— Что вы делаете? — крикнула Журналистка. Голос сорвался, прозвучал визгливо, беспомощно. — Остановитесь! Это же человек!

Никто не обернулся.

Она бросилась к помосту. Чьи-то руки перехватили её, сжали предплечья. Овца 3, тот самый мужчина с верёвкой на поясе. Держал крепко, без труда, как держат курицу.

— Не вмешивайся, — прошипел он в ухо. — Будет хуже. Тебе и ей. Просто смотри.

— Это жертвоприношение, — сказал Пастух громко, и голос его заполнил сарай. Он смотрел не на Журналистку. Он смотрел на Овец. — Это Господня воля. Мы — Его стадо. Он даёт нам жизнь и забирает её, когда пожелает. Сегодня Он желает забрать Овцу 4. Она служила хорошо. Она примет смерть с благодарностью. И мы примем её смерть с благодарностью, ибо без жертвы нет искупления. Без крови нет очищения. Без смерти нет жизни.

— Аминь, — сказали Овцы. Губы их двигались, но глаза были стеклянные. Овца 3 сжимал её руки и повторял вместе со всеми: — Аминь.

Пастух опустил нож.

Женщина на помосте закричала сквозь повязку. Крик был глухой, придушенный, но тело её изогнулось дугой, и верёвки натянулись до треска. Кровь пошла сразу — алая на сером, густая, парная. Пастух работал методично, как мясник. Не торопясь. Сначала — грудная клетка. Потом — живот. Он что-то пел — низко, гортанно, на языке, который Журналистка не понимала. Слова были древние, шершавые, как камни.

Она пыталась отвернуться. Овца 3 держал ей голову.

— Смотри, — шептал он. — Ты хотела увидеть. Смотри.

Пение становилось громче. Овцы подпевали. Их голоса сливались в гул, и в гуле тонул предсмертный хрип. Кровь текла на земляной пол, впитывалась в сухую землю быстро, жадно, как вода. Пастух поднял что-то из развороченной грудной клетки — влажное, бьющееся — и показал собравшимся. Сердце.

— Вот агнец, — сказал он. — Примите тело его и кровь его.