Стены гигантского цеха, на высоту человеческого роста, были изуродованы. Искорёжены. Изувечены. Это были не просто царапины или сколы. Это были глубокие, отчаянные раны, нанесённые бетону. Воронки от ударов тяжёлыми предметами. Глубокие, узкие трещины. Обширные выбоины, как от взрывов. Следы зубил, ломов, дрелей, а где-то – словно от когтей какого-то гигантского зверя. Шрамы разных форм, размеров и глубины, наложенные друг на друга в чудовищном калейдоскопе отчаяния. Одни были старыми, запыленными, другие – казалось, совсем свежими. Это были следы множества людей, в разное время, с разных сторон, пытавшихся пробить выход. Пробить настоящий выход из Колонии.

– Ну, вот тебе точный и правдивый ответ на один из твоих вопросов, – печально сказал Гена.

Рома стоял, не в силах оторвать взгляда от этого памятника безумию и надежде. Его дыхание перехватило.

Гена подошёл к одной из дыр. Она была не самой большой, но одной из самых глубоких – узкий, уходящий вглубь стены тоннель, высотой в человеческий рост. Стенки его были неровными, покрытыми сколами и царапинами от инструмента. Глубина была впечатляющей – метров пять, не меньше. И в конце этого рукотворного ущелья… всё тот же серый, непробиваемый бетон.

– Моя, – просто сказал Гена, постучав костяшками пальцев по краю дыры. Голос его был глухим, лишённым эмоций. – Долго долбил. Думал… ну, думал много чего. – Он обернулся к Роме. В его глазах не было ни злости, ни упрёка, лишь глубокая, неизбывная усталость и что-то похожее на сочувствие. – Заблудился я тогда, как и ты. И решил… проверить.

Он помолчал, глядя в темноту тоннеля.

– Бетон. Только бетон. Сколько ни дроби. – Гена выдохнул, и этот выдох прозвучал как стон. Потом он повернулся к Роме, его взгляд стал чуть острее. – Но если хочешь… если тебе надо проверить самому… – он кивнул на бескрайние, изуродованные стены цеха, – место есть. Инструмент найдёшь. Можешь продолжить мою. Или свою начать. Выбор твой, сынок. Выбор твой.

Гена замолчал, уставившись куда-то в пространство над стеной, в черноту потолка, будто ожидая, что Рома сейчас схватит лом и бросится крушить непокорный бетон. В тишине мёртвого цеха его дыхание стало громким и тяжёлым.

Рома медленно обошел периметр гигантского цеха, его шаги гулко отдавались в звенящей тишине. Он вглядывался в каждый шрам, каждую выбоину на бетоне, ощупывал пальцами острые сколы, глубокие трещины. Отчаяние, выплеснутое на стены сотнями рук, было осязаемым.

– А другие места? – спросил он, не отрывая взгляда от особенно глубокой борозды, похожей на след от гигантского когтя. – Неужели только здесь? В других частях Колонии? Наверху? Внизу?

Гена затянулся самокруткой, дым струйкой поплыл вверх, к темному потолку.

– Без разницы, сынок. Пробовали везде. Где стена и никто не мешает – там и пытались. Я сам, – он ткнул пальцем в грудь, – ещё в двух местах долбил. Наверху и… – он задумался, вспоминая, – да, на лестнице. Рядом с входом в мастерские. Где она в бетон упирается.

Рома обернулся, удивленный.

– На лестнице? Я же там был! Ничего не видел! Там чистая стена!

Гена усмехнулся, уголки глаз собрались в паутинку морщин.

– А теперь, когда я сказал, – заметишь. Пойди, посмотри. Колония любит прибираться. Заметает… мусор под ковёр. Но знаки остаются. Для тех, кто знает, куда смотреть.

Рома почувствовал холодок по спине. «Заметает мусор». Эта фраза звучала зловеще.

– А нормальный выход? – спросил он, отчаянно цепляясь за логику. – Дверь, ворота, люк? Неужели нет никакого? Даже для грузов? Для мусора? Технический люк в полу? В потолке?

Гена затянулся снова, долго выдыхал дым.

– Слухи… слухи ходят. – Его голос стал тише, заговорщицким. – Кто-то, вроде бы, даже смог выйти. Давно. Но… – он посмотрел Роме прямо в глаза, – никто не возвращался. Точно. Никто. А я… – он помолчал, будто колебался, – я один раз наткнулся на странную дверь. Не такую, как остальные – металлическая, без таблички, без ручки, гладкая. Я… я пробовал её открыть. Дёргал, бил кулаком, плечом… Ничего! Решил вернуться с ломом, фомкой… – Гена замолчал, его лицо дёрнулось от нервного тика. – Вернулся через пять минут и не нашёл. Я уверен, что это было то же самое место! Я не мог ошибиться! Не мог! Я искал две недели. Каждый метр простукивал, каждую трещину осматривал. До нервного срыва, сынок. До белой горячки.

Рома слушал, завороженный. А Гена возбуждённо ходил взад-вперёд.

– А ты… – начал Рома, глотая ком в горле. – Как ты сюда попал? Тоже… проснулся?

Гена кивнул, пепел с самокрутки осыпался на пол. Только сейчас Рома заметил, как сильно трясутся руки старика.

– Несколько лет назад. Точь-в-точь как ты. Заснул в своей каморке после смены – проснулся тут. Всё как в тумане сначала. Потом… – он кивнул на стены, – пошло-поехало.

Вдруг в глазах Ромы что-то щёлкнуло. Обрывки мыслей, теорий, всплывавших за последние дни, сложились в единую, пугающую, но логичную картину. Он схватил Гену за рукав, голос его сорвался на визгливый шёпот:

– Гена! А если это… если это не реальность? Не бункер! Не Колония. Если это… симуляция? Виртуальная реальность? Компьютерная игра? – Он заговорил быстрее, возбужденно, слова лились потоком. – Вот он – предел! Бетонная стена, как в играх! Невидимый барьер! Она не пускает игрока дальше отрисованной локации! А люди… – он оглянулся, словно боясь, что его услышат, – Аня, Белый, рабочие… они же НПС! Неигровые персонажи! Запрограммированные сущности! Они не настоящие! Они просто… часть системы!

Рома ждал скепсиса, насмешки, отторжения. Но вместо этого лицо Гены преобразилось. Усталость и печаль как ветром сдуло. Его глаза загорелись лихорадочным, почти юношеским восторгом. Он схватил Рому за обе руки, его пальцы, грубые и сильные, сжали до боли.

– Сынок! Ромка! – он зашептал горячо, дыша табаком Роме в лицо. – Да ты молодец! Зря я в тебе сомневался. Очень быстро дошёл! А я целый год домысливал! А ты… ты за пару дней! – Он засмеялся, звук был сухим и неприятным. – У меня… у меня есть план! Для него нужен именно такой, как ты! Я как тебя увидел, сразу понял – то, что надо.

Гена отпустил руки Ромы и быстрыми шагами направился к груде ящиков в углу, там, где царила самая густая тень. Он отодвинул пустой ящик, с шумом стащил с какого-то кожуха лист промасленного брезента. Рома невольно шагнул назад. Оттуда Гена извлек… ружье.

Оно было грубым, собранным из кусков металлических труб, толстой проволоки и деревянных накладок. Примитивный обрез, похожий на детскую самодельную игрушку, но в нём было что-то смертельно серьезное. Лицо Гены в тусклом свете было искажено. Одна из ламп на потолке замигала, готовясь перегореть, и от этого всё вокруг приобрело совершенно жуткий вид.

– Вот! – прошипел старик, протягивая ружье Роме стволом вперед. – Вот выход! Единственный настоящий! Застрели меня, Роман! Сейчас! Прямо здесь!

Рома отпрянул, как от удара током. Сердце бешено заколотилось, в глазах потемнело.

– Ч-что?! – он прохрипел. – Ты с ума сошел?! Застрелить тебя?! Да почему я?! Почему ты сам… сам не…? – Он не мог договорить.

В глазах Гены вспыхнула ярость, смешанная с животным страхом. Он вдруг закричал, и его сорванный голос, ударил в бетонные стены, отражаясь жутким многоголосым эхом:

– Не могу! Понимаешь?! САМ НЕ МОГУ! Система не дает! Не выпускает! Руки не слушаются! Мысль не формируется! Как только пытаюсь – всё плывёт, темнеет, откатывает назад! Я пробовал! Сотни раз! – Он тряс ружьем в воздухе, слюна брызгала изо рта. – Только кто-то другой! Чужой! Не из системы! Ты! Ты можешь! Ты – игрок! Ты можешь выйти, только если убьешь НПС! Меня! Убей меня, Роман! Выпусти меня отсюда! СДЕЛАЙ ЭТО!

Он рванулся к Роме, суя ему в руки тёмный металл ствола. Его глаза были безумными, полными мольбы. Куда делся прежний добродушный старичок? Теперь это был сгусток злой энергии, который втягивал в себя всё вокруг.

Запах пороха и масла ударил Роме в ноздри. Он отшатнулся, вырвался, споткнулся о какую-то деталь на полу и упал на спину, отползая по липкому бетону от несущегося на него старика с самодельным ружьем в руках и бесконечной, всепоглощающей тоской в крике, который заполнил весь мертвый цех.

Рому словно парализовало и Гена сунул ему ружьё в руки. Грубый обрубок приклада больно упёрся в грудь. Это привело Рому в чувство. Инстинкт самосохранения и глубинное отвращение к насилию сработали раньше мысли.

– НЕТ! – Рома отдёрнул руку назад, как от раскаленного железа. – Я не буду! Ни тебя, никого! Это безумие! – Он отшвырнул самодельное ружье на бетонный пол. Оно грохнулось, подпрыгнуло и замерло у ног Гены.

Экзальтация в глазах старика погасла, сменившись горькой обидой. Его плечи сгорбились и сам он, казалось, стал ниже ростом.

– Так и знал, – глухо прошипел он. – Я говорил, что мало времени прошло. Ты не готов. Не прошёл ещё через то, через что я… – Он покачал головой, глядя на Рому с жалостью, граничащей с презрением. – Надо самому дойти до края. Самому попробовать. Перебрать варианты. Тогда… тогда и поймешь.

Рома обернулся, готовый бежать – вырваться в коридор, к свету, к людям, к чему угодно, лишь бы подальше от сумасшедшего старика.

Гена медленно, словно стараясь не спугнуть жертву, потянулся к брошенному ружью:

– Хорошо. Раз ты трусишь, тогда я тебе сделаю одолжение и вытащу из этого кошмара. Лучше прямо сейчас, чем годы, как я, мучиться.

– СТОЙ!

В проеме открытой двери, залитые светом из коридора, возникли фигуры. Два крепких охранника в униформе и между ними – Анатолий Белый. На нём не было привычной улыбки. Его лицо было напряженным, сосредоточенным, а взгляд – острым, как скальпель.

– ГЕННАДИЙ ИВАНОВИЧ! – голос Белого, непривычно твердый и громкий, прокатился по цеху. – ПОЛОЖИТЕ ОРУЖИЕ! СПОКОЙНО! ВЫХОД ЕСТЬ!

Гена вздрогнул, как от удара током. Его лицо исказилось гримасой чистой, животной ненависти.

– Ты меня сдал этому живодёру! Стукач! – завопил старик, слюна брызгала изо рта. Он резко бросился к оружию.

Охранники среагировал мгновенно. Раздалось два почти слившихся хлопка. Пули попала Гене в грудь. Он сложился, как тряпичная кукла, и рухнул на пол. Самодельное ружье вывалилось из его рук. Из груди сочилась темная лужица, быстро расплываясь по серому полу. Его глаза, широко открытые, смотрели в потолок с выражением странного, внезапного удивления.

Рома встал, дрожа всем телом. Он смотрел на тело Гены, не в силах оторвать взгляда. Комок подкатил к горлу, всё перед глазами расплывалось в серую муть.

Белый тяжело вздохнул, подошел к телу, наклонился, быстро проверил пульс на запястье. Потом выпрямился, отряхнул руки о халат и повернулся к Роме. На лице врача появилось выражение усталой озабоченности и легкого, почти отеческого укора.

– Рома… Рома, – покачал головой Белый. – Ну что же ты? Взрослый же человек. Мы вроде всё обговорили? Аня говорила, ты в норме, успокоился, адаптируешься… – Он развел руками, оглядывая мрачный цех. – И вот это? Поверил явно нестабильному, психически больному человеку? Повёл с ним дурацкие разговоры? В таком месте?

Рома наконец оторвал взгляд от Гены. Ужас и тошнота сменились гневом.

– А ЭТО?! – он ткнул пальцем в изуродованные стены, его голос сорвался на хриплый крик. – Это что?! Его больная фантазия?!

Белый взглянул на Рому с выражением лёгкого недоумения, как будто Рома сказал какую-то глупость.

– А, это? – Он махнул рукой, как отмахиваются от надоедливой мухи. – Ты разве не видел табличку при входе? Это испытательный полигон для техники и инструментов. Сюда приносят новое оборудование – проверяют на прочность. Смотри внимательней, – Белый указал на ящики у дальней стены, которые Рома в полумраке принял за склад хлама. Охранник открыл один из них. Внутри Рома увидел аккуратно уложенные корпуса механизмов, похожих на компактные отбойные молотки и мощные дрели. – Видишь? Инструмент.

Рома почувствовал, как почва уходит из-под ног. Картина мира снова трещала по швам. Но оставался главный, жгучий вопрос.

– Откуда вы узнали? – прошептал он, чувствуя, как сохнут от волнения губы. – Как подоспели так вовремя?

Белый посмотрел со смущенной ухмылкой. Рома видел его таким впервые.

Врач подошел ближе и указал пальцем на синюю бирку, всё ещё прилепленную к груди Ромы.

– Ну… в одном Гена, был прав. Ты его сдал. Хотя и не по своей воле. – Белый постучал ногтём по бирке. – Маячок и микрофон. Маленький, незаметный, но очень чувствительный. Активируется, как только ты идентификатор прилепляешь на одежду. Мы услышали весь ваш… э-э-э… философский диалог. И поняли, что пора вмешаться. – Он вздохнул с преувеличенной скорбью. – Жаль, не успели раньше. Гену мы давно наблюдали, но он был осторожен. А ты… ты сам подал сигнал, надев её. Мы просто пришли на твой зов о помощи. Пусть и не озвученный вслух.

Рому охватила волна стыда и унижения.

– Шпионить?! Это подло! Вы следите за каждым моим словом?! За каждым шагом?!

Белый пожал плечами, его лицо выражало не наигранное, а подлинное удивление.

– Подло? Роман, а что делать? – Его голос стал мягче, убедительным. – Что ты сам-то предлагаешь? Связывать тебя и таких, как ты? Запирать в камеру на неопределенный срок? Как опасное животное? – Он сделал шаг ближе, его взгляд, казалось, ощупывал Рому. – Разве это лучше? Мы даем свободу передвижения. Доверие. Возможность осмотреться, вспомнить, где ты, прийти в себя. Ну и страхуемся. Как без этого? Страхуем тебя от самого себя и от таких вот… – он кивнул в сторону Гены, – трагических ошибок. Чтобы вовремя прийти на помощь. Как сегодня. Ведь пришли? Помогли? Спасли тебя?

Рому опустил голову как провинившийся школьник. Сил спорить не было, да и прав был Белый. Крыть-то Роме нечем! У него осталась только глухая, всепоглощающая усталость и горькое осознание полного поражения. Поражения не в схватке с Геной, а в столкновении с самой реальностью, её правилами и чужой волей. Он был пешкой в чьих-то руках. И пешкой останется.

– Да, – прошептал он глухо, глядя на свои пыльные, дешёвые ботинки. – Помогли. Спасибо.

В его голосе не было ни капли благодарности. Только вынужденное, безоговорочное признание. Белый удовлетворенно кивнул, как врач, наконец-то заставивший нерадивого пациента принять лекарство. На его лицо вернулась привычная улыбка. Он ласково взял Рому под локоть:

– Пойдем, Ромчик. Тебе нужно отдохнуть. И выпить чего-нибудь успокоительного. Ты сегодня дошёл до грани, но смог вернуться обратно. А это нелегко.